существовать никакой дружбы между человеком и богом. Это же верно для отношений между государствами, где уравнивающая сила дружбы не действует.
Между странами некоторое равенство условий, хотя и не их тождественность, необходимо для понимания и откровенности. Проблема с богатством Америки в том, что, в какой-то момент оно перешло ту черту, где понимание со стороны других народов и, если быть более точными, тех, кто населяет родные страны многих американских граждан, больше не кажется возможным и где даже личные дружеские связи с живущими за океаном поставлены под угрозу.
Боюсь, что ошибаются те, кто верят, что эту ситуацию легко исправить при помощи планов Маршалла или «Четвертого пункта программы Трумэна». В той мере, в какой материальная помощь мотивирована подлинной щедростью и чувством ответственности, выходящими за рамки более очевидных политических и экономических интересов американской внешней политики, она принесет нам не более чем сомнительную благодарность, которую благотворитель ожидает, но обычно не получает от объекта своего благодеяния.
Недоверие к американским намерениям, страх быть вынужденным принять участие в нежелательных политических действиях, подозрение в коварных мотивах, когда помощь предоставляется без привязки к политическим условиям – все это достаточно естественные вещи и для того, чтобы их вызвать, не требуется никакой враждебной пропаганды. Но здесь затрагивается и нечто большее. В данном случае, как и при всех благодеяниях, прерогатива действий и суверенность решения принадлежит благотворителю, и поэтому, еще раз цитируя Аристотеля, вполне естественно, что благотворитель будет любить своих благополучателей больше, чем они его. Когда они пассивно страдали, он что-то сделал; они стали, так сказать, его произведением.
К этим реальным проблемам в международных отношениях Америки коммунистическая пропаганда добавляет явно ложное обвинение в том, что Соединенные Штаты стали богатыми благодаря империалистической эксплуатации, и еще более очевидную фантазию классовой экономики, где массы вынуждены трудиться не покладая рук, но при этом оставаясь в нищете. Эта ложь легко опровергается реальностью, и она не продержится столь долго, как недавняя и более опасная попытка перевести Марксово разделение между капиталистами и пролетариатом на язык международной политики. Эта интерпретация делит страны мира на имущие и неимущие и, согласно ей, единственная страна, попадающая в первую категорию, это, конечно, Соединенные Штаты. К сожалению, этот образ Америки может опираться на некоторый массив опыта, и сейчас он, в свою очередь, опасно подкрепляется некоторыми подходами и идеологиями «американизма» в Соединенных Штатах. Боюсь, что они намного более распространены и выражают более общее настроение, чем традиционный изоляционизм или имеющее ограниченную привлекательность движение «Америка в первую очередь». За рубежом антиамериканизм, который является другой стороной этой монеты, на самом деле намного более опасен, чем все тирады против империалистической, капиталистической страны, ставшие шаблонными приемами коммунистической пропаганды, именно потому, что сопровождается ростом «американизма» в США.
Вопрос о богатстве Соединенных Штатов нетривиален, и на международной арене, вероятно, представляет собой одну из серьезнейших политических проблем долгосрочного плана. Начинает казаться, что последовательное развитие принципа равенства при огромном природном изобилии так изменило условия жизни человека, что граждане США принадлежат species sui generis[304]. Не улучшается эта ситуация и тогда, когда средний американский турист наивно полагает, что такое же чудо может произойти в других странах, если только их населению хватит мудрости принять американские институты и американский образ жизни.
Возможно, от среднего американца не стоит ожидать понимания того, что, хотя равенство условий распространяется по всему миру, это выравнивание примет иной ход и потребует иных мер в странах, где нет естественного изобилия американского континента. Более важно, что неспособность понять обстоятельства друг друга стала проявляться в нашей внешней политике. Многие из неприятных моментов в современных британско-американских отношениях могут быть объяснены этими причинами. Это старая история; ничто не кажется столь трудным для понимания и не стоит так прямо на пути дружбы, как радикальные различия во внешних обстоятельствах.
Это всегда было бедой богачей – попеременно то слышать лесть, то подвергаться оскорблениям – и по-прежнему оставаться непопулярными, независимо от того, насколько они щедры. То, что американцы за рубежом сталкиваются с этим старым как мир отношением, не вызывает ни удивления, ни тревоги. Но совершенно другое дело, что в классовой структуре тех европейцев, которые симпатизируют Америке, и тех, которые нет, недавно произошел радикальный сдвиг.
В течение столетий Америка была мечтой для низших классов и свободолюбивых людей Европы. В то же самое время она оставалась кошмаром для богатой буржуазии, аристократии и некоторой категории интеллектуалов, видевших в равенстве угрозу культуре, а не обещание свободы. Для многих представителей низших классов Европы ограничения на иммиграцию, введенные после Первой мировой войны, положили конец их надеждам на решение проблем путем эмиграции в Америку. Для них Америка впервые стала буржуазной страной, а ее богатство сделалось столь же недоступным, как богатство своей собственной буржуазии.
После Второй мировой войны эта ситуация стала еще более острой, так как политика Соединенных Штатов сначала поддерживала повсеместное восстановление или сохранение статус-кво, а затем заняла недружественную позицию по отношению к мирным и в целом умеренным и контролируемым социальным изменениям в Великобритании при власти лейбористов. С тех пор Америка кажется не просто богатой настолько, что превосходит самую буйную фантазию, но решительно поддерживающей интересы богатых по всему миру. Конечно, это не было ни целью, ни результатом американской политики за рубежом, и менее всего в Европе, где план Маршалла был выгоден всем классам населения, а американские должностные лица часто делали все возможное, чтобы найти какие-то средства для исправления худших социальных несправедливостей. Тем не менее впечатление складывалось именно такое. В результате симпатии к Америке сегодня могут обнаруживаться, вообще говоря, среди тех людей, которых европейцы называют «реакционерами», тогда как антиамериканская позиция является одним из лучших способов зарекомендовать себя либералом.
Антиамериканские настроения, конечно, эксплуатируются коммунистической пропагандой, как и все другие проблемные темы. Но считать их продуктом пропаганды – значит серьезно недооценивать, насколько они укоренены в народе. В Европе они уже вполне могут стать новым «-измом». Антиамериканизм, несмотря на его негативную пустоту, угрожает стать содержанием европейского движения.
Если верно, что каждый национализм (хотя, конечно, не рождение каждой нации) начинается с реального или сфабрикованного общего врага, то сегодняшний образ Америки в Европе вполне может стать началом нового панъевропейского национализма. Наша надежда на то, что возникновение федеративной Европы и распад нынешней системы национальных государств сделает сам национализм принадлежностью прошлого, могут быть необоснованно оптимистичны. На более низовых уровнях (конечно, не в дискуссиях государственных деятелей в Страсбурге) движение за объединенную Европу недавно продемонстрировало отчетливо националистические черты. Граница между этим антиамериканским европеизмом и очень здоровыми и необходимыми усилиями по созданию
