даже враждебном отношении к полису и всей сфере людских дел. Исторически больше всего политических философий возникало в те эпохи, которые были наименее благоприятны для философствования, так что самозащита, наряду с прямой защитой профессиональных интересов, чаще всего способствовала вниманию философа к политике. Событием, положившим начало нашей традиции политической мысли, был суд над Сократом и его смерть, осуждение философа полисом. Вопрос, мучивший Платона, вопрос, на который с тех пор было дано столько же ответов, сколько существует оригинальных политических философий, звучал так: как философия может защититься и освободиться от сферы человеческих дел? Каковы наилучшие условия («лучшая форма правления») для философской деятельности? Ответы, несмотря на свое разнообразие, как правило, сходились в следующем: мир есть высшее благо страны, гражданская война есть величайшее из всех зол и постоянство есть наилучший критерий для суждения о формах правления. Иными словами, философы почти единодушно требуют от политической сферы такого состояния дел, когда действие, в собственном смысле слова (то есть не исполнение законов, применение правил или иная управленческая деятельность, а начало чего-то нового, чьи последствия непредсказуемы), было бы либо совершенно излишне, либо оставалось привилегией немногих. Традиционная политическая философия, вследствие этого, склонна выводить политическую сторону человеческой жизни из необходимости, которая заставляет человека жить совместно с другими, а не из человеческой способности к действию. В конце, как правило, предлагается теория об условиях, которые лучше всего соответствуют потребностям злополучного человеческого существования при многообразии и лучше всего позволят хотя бы философу жить, не потревоженным им. В современные времена мы уже почти ничего не слышим об этом вековом поиске. Возникает соблазн считать, что он умер тогда, когда Ницше слишком откровенно признал то, что большинство философов до него тщательно скрывали от толпы, – а именно то, что «политика должна быть организована таким образом, чтобы посредственных умов было для нее достаточно и не каждому требовалось бы знать о ней каждый день»[309].
Иными словами, мы, политологи, в силу нашей особой сферы научных интересов, имеем тенденцию упускать из виду большую долю правды в замечании Паскаля: «Мы представляем себе Платона и Аристотеля не иначе как важными учеными в широких мантиях. А они были люди обходительные и простые; они смеялись с друзьями. А когда они развлекались мыслями о законах и политике, то делали это играя. О политике они писали так, словно устанавливали правила для сумасшедшего дома. А если они делали вид, будто говорят об этом как о важном деле, так это потому, что знали: сумасшедшие, к которым они обращались, воображали себя царями и императорами. Они принимали их понятия, чтобы умерить их безумие и насколько возможно свести его к наименьшему злу»[310]. Многие фрагменты у Платона и Аристотеля, где они предостерегают своих учеников, чтобы те не принимали людские дела слишком серьезно, могут служить поддержкой этому заявлению, и оно может быть еще более оправданным в отношении тех, кто пришел после них.
Современная политическая мысль, хотя она и не может соперничать в выразительности с политической мыслью прошлого, отличается от последней тем, что признает, что дела человеческие ставят подлинные философские проблемы, а политика есть область, в которой возникают подлинные философские вопросы, а не только сфера жизни, которая должна управляться предписаниями, обязанными своим происхождением совершенно иному опыту. На самом деле никто уже больше искренне не верит, что все, что нам нужно, – это «мудрецы», и что все, что они могут постигнуть на основе политических событий, – это «глупость мира». Это изменившееся отношение может давать надежду на «новую науку политики»[311]. Это будет тем более желанным, потому что философия в прошлом, хотя она и стала (несмотря на замечание Паскаля) матерью политической науки, часто демонстрировала несчастную склонность обращаться с ней, одной из множества ее детей, как с падчерицей.
Как и все политические философии, нынешний интерес к политике в Европе восходит к тревожному политическому опыту, в особенности к опыту двух мировых войн, тоталитарных режимов и ужасной перспективе ядерной войны. В одном отношении эти события нашли философию более готовой и философов более настроенными признать значимость политических событий, чем это было в прошлом. Современная концепция истории, особенно в ее гегельянской версии, придала сфере людских дел достоинство, которым она никогда не обладала в философии ранее. Огромная зачарованность Гегелем, характерная для первого послевоенного поколения (и возникшая после почти полного полувекового забвения), была связана с его философией истории, которая позволила этому философу обнаружить в политической сфере смысл, но понимать этот смысл как абсолютную истину, превосходящую все волевые намерения и действующую за спиной политических акторов. Этому поколению казалось, что Гегель раз и навсегда решил важнейшую проблему политической философии: как философски подходить к той сфере Бытия, которая обязана своим происхождением исключительно человеку и которая поэтому не может открывать истину, в той мере в какой истина понимается не как созданная человеком, но данная чувствам или разуму человека. Античным и христианским решением было рассматривать всю эту сферу как по своей сути инструментальную, существующую только ради чего-то другого. Ощущение неудовлетворительности этого решения было свойственно всей современной эпохе, чей основной постулат – что мы можем знать только то, что сделали сами, – расходился со всем корпусом философии прошлого. В рамках гегелевского решения действия индивидов остаются столь же бессмысленными, как и ранее, но их развитие во всей их полноте открывает истину, выходящую за пределы сферы человеческих дел. Это было столь оригинально потому, что открывало путь к восприятию историко-политических событий всерьез, не отказываясь при этом от традиционной концепции истины.
С этой точки зрения тенденция современных философов говорить об истории, когда мы сталкиваемся с задачей политической философии, вполне может предстать последней в длительной серии попыток уклониться от вопроса, которые Паскаль упомянул столь саркастически и со столь же искренним одобрением и восхищением. В то время как это может помочь объяснить влияние Гегеля в Германии после первой войны и во Франции после второй, здесь раскрывается только часть намного более сложной ситуации. Согласно распространенному в Европе ощущению, политические события XX века выявили и обнародовали имеющий глубокие корни кризис западной цивилизации, о котором неакадемические философы знали задолго до того, как он приобрел политическую реальность. Нигилистические аспекты политических движений, особенно заметные в тоталитарных идеологиях (которые основываются на допущении, что все возможно, создавая тем самым псевдоонтологическую основу для более раннего нигилистического утверждения о том, что все дозволено), действительно были столь знакомы философу, что он легко мог заметить в них свои собственные затруднения. Политическая сфера привлекает современную философию тем, что ее теоретические затруднения приобрели осязаемую реальность в современном мире. Это
