отличие от Германии. Однако поразительно, даже с первого взгляда, что стиль и форма выражения остаются в духе французских моралистов, и что крайний субъективизм картезианской философии нашел здесь последнее и наиболее радикальное выражение.
В контексте обсуждаемого вопроса, французские экзистенциалисты стоят в стороне от других течений в современной философии, будучи единственными, для кого интерес к политике занимает самое центральное место в исследованиях. Для них это не вопрос нахождения надлежащих философских ответов на политические трудности; нельзя сказать, что они очень интересуются историческими тенденциями или особенно искусны в их анализе и обнаружении их философской значимости. Напротив, они обращаются к политике в поисках решения философских трудностей, которые, по их мнению, не поддаются решению или даже адекватному формулированию в чисто философских категориях. Вот почему Сартр так никогда и не выполнил своего обещания, которое он дал (и никогда о нем больше не упоминал) в конце «Бытия и ничто», написать моральную философию[320], а вместо этого писал пьесы и романы и основал квазиполитический журнал. Все выглядит так, будто целое поколение пыталось бежать от философии в политику; и в этом их опередил Мальро, который еще в 1920-х годах констатировал: «ужас всегда находишь в себе. К счастью, можно действовать». При нынешних обстоятельствах, подлинное действие, а именно начинание чего-то нового, кажется возможным только в ходе революций. Поэтому «революция играет… ту роль, которую когда-то играла вечная жизнь»; она «спасает тех, кто ее делает»[321].
В этом смысле и в силу этих, преимущественно философских, а не социальных причин, все экзистенциалисты стали революционерами и вступили в активную политическую жизнь. Сартр и Мерло-Понти приняли модифицированный гегельянский марксизм в качестве логики революции, тогда как Мальро и в особенности Камю продолжают утверждать восстание без исторической системы или разработанного определения целей и средств, l'homme revolté, бунтующего человека, согласно яркой формулировке Камю. Это различие достаточно важно, но исходный импульс, ослабленный первыми во имя гегелевской метафизики и сохраненный в большой чистоте последними, остается тем же: смысл не в том, что современный мир достиг кризиса и «пришел в расстройство», а в том, что человеческое существование как таковое «абсурдно», поскольку оно преподносит неразрешимые вопросы наделенному разумом существу[322]. Сартровская тошнота от бессмысленного существования, то есть реакция человека на полнейшую плотность и данность мира, совпадает с его ненавистью к salauds, буржуазным филистерам, которые в своем самодовольстве верят, что живут в лучшем из возможных миров. Образ буржуа – это образ не эксплуататора, а самодовольного salaud, который приобретает почти метафизическое значение[323]. Выход из этой ситуации открывается тогда, когда человек осознает, что он «обречен быть свободным» (по выражению Сартра) и совершает «скачок» в действие – так, как Кьеркегор совершил скачок в веру из универсального сомнения. (Картезианское происхождение экзистенциалистского скачка столь же очевидно для скачка в действие, как и в веру: трамплином является определенность индивидуального существования посреди неопределенной, несвязной и неподдающейся пониманию вселенной, на которую только вера, как у Кьеркегора, может пролить свет, или только действие может наделить доступным пониманию человека смыслом). Отвращение к абсурдному опыту исчезает, когда человек обнаруживает, что он сам не дан себе, но посредством решимости (engagement) может стать кем угодно по своему выбору. Свобода человека означает, что человек творит себя в океане хаотических возможностей.
Было бы противоречием в понятиях, если бы это политическое спасение в ситуации нигилизма или это спасение от мысли через действие развилось в политическую философию. От него нельзя ожидать даже формулировки политических принципов в самом формальном смысле, не говоря уже о задании направления политическому выбору. В качестве философов, французские экзистенциалисты могут вести к той точке, когда только революционное действие, сознательное изменение бессмысленного мира, может уничтожить бессмысленность, присущую абсурдной связи между человеком и миром; но они не могут обозначить никаких ориентиров в том, что касается их собственных изначальных проблем. С точки зрения чистой мысли все их решения несут на себе печать героической тщетности, наиболее заметной у Камю и Мальро, которые восхваляют старые добродетели в духе отчаянного вызова их бессмысленности. Так, Мальро настаивает на том, что человек спасает себя от смерти, бросая вызов смерти мужеством. Именно из-за иллюзорного характера всех решений, берущих начало в их философии, Сартр и Мерло-Понти просто адаптировали, как бы наложили марксизм в качестве системы ориентиров для действия, хотя их исходные побуждения вряд ли чем-то обязаны марксизму. Неудивительно, что после того, как они убедили себя выйти из тупика нигилизма при помощи по сути одних и тех же аргументов, они расстались и заняли совершенно различные позиции на политической сцене: в пределах поля действия все становится полностью произвольным, пока обещает революционные перемены.
Могут возразить, что во всем этом мало надежды для политической философии и чаще всего это выглядит как очень запутанная игра довольно отчаявшихся детей. Однако факт в том, что каждый из этих людей имеет определенное влияние на французской политической сцене, и что они чаще, чем любая другая группа, чувствуют себя обязанными занимать определенную позицию по вопросам повседневности, становиться редакторами ежедневных газет и выступать на политических митингах. Какие бы претензии мы к ним ни имели, они восприняли всерьез неприятие академической философии и отказ от созерцательной позиции. От марксизма, голлизма или любого иного движения, к которому они присоединяются, их отделяет, во-первых, то, что они, по словам великолепно информированного английского автора, никогда «не стремятся обосновывать свою аргументацию через обращение к неизменным принципам»[324], а, во-вторых, то, что их революция никогда не направлена в первую очередь против социальных или политических условий, но против условий человеческого существования как такового. Мужество, согласно Мальро, бросает вызов условию смертности; свобода, согласно Сартру, бросает вызов условию «заброшенности в мир» (понятие, которое он перенял у Хайдеггера); и разум, согласно Камю, бросает вызов условию жизни среди абсурда.
Их общий политический знаменатель может быть лучше всего описан как разновидность активистского или радикального гуманизма, который не идет на компромисс в вопросе о том, что Человек есть наивысшее существо для человека, что Человек есть свой собственный Бог. В рамках этого активистского гуманизма политика предстает как сфера, где благодаря согласованным усилиям многих может быть построен мир, который постоянно бросает вызов условиям человеческого существования и уличает их во лжи; это, в свою очередь, позволит природе человека, понимаемого как природа animal rationale[325], развиться до такой степени, когда она строит реальность, создает свои собственные условия. Люди тогда войдут в полностью гуманизированную, сформированную человеком реальность, и абсурдность человеческой жизни перестанет существовать – конечно, не для индивида, но для человечества посреди
