федерации европейских государств становится еще более нечеткой, потому что в борьбу вступили остатки европейского фашизма. Их присутствие напоминает каждому, что после бесполезных жестов Бриана в Лиге Наций именно Гитлер начал войну с обещанием ликвидировать устаревшую европейскую систему национальных государств и построить объединенную Европу. Широко распространенные и расплывчатые антиамериканские настроения нашли свою политическую кристаллизацию именно здесь. Поскольку Европа явно больше не желает видеть в Америке то, на что ей следует надеяться или чего бояться в своем будущем развитии, она склонна рассматривать создание европейского правительства как акт эмансипации от Америки.
Американизм на одной и европеизм на другой стороне Атлантики, две идеологии, обращенные друг к другу, борющиеся друг с другом и, прежде всего, похожие друг на друга как и все кажущиеся противоположными идеологии – это, возможно, одна из стоящих перед нами опасностей.
Европа и атомная бомба[305]
Сегодня в Европе разработка, обладание и угроза применения атомных вооружений Соединенными Штатами является важнейшим фактом политической жизни. Европейцы, конечно, уже много лет участвуют в знакомых сегодня дебатах о бездушности страны, где господствуют современные технологии, машинной однообразности, однородности общества, основанного на массовом производстве и тому подобном. Но сегодня вопрос выходит далеко за эти рамки. Тесная связь между современной войной и техникализированным обществом стала очевидна каждому, и в результате большие сегменты населения (а не только интеллектуалы) страстно противостоят техническому прогрессу и растущей техникализации нашего мира и боятся их.
Техника и производимая ею трансформация мира столь явно служат неотъемлемой частью европейской истории с начала Нового времени, что явно абсурдно обвинять в ее последствиях Америку. Европейцы рассматривали технический прогресс в Америке так, как Токвиль рассматривал прогресс американской демократии, то есть как нечто фундаментально затрагивающее западную цивилизацию в целом, хотя, в силу некоторых специфических причин, он нашел свое первое и самое ясное выражение в Соединенных Штатах. Это отношение изменилось после того, как на Хиросиму была сброшена атомная бомба; с тех пор имеется растущая тенденция и смотреть на все технически достижения как по своей сути порочные и разрушительные, и видеть в основном в Америке, а иногда и в России воплощение деструктивной техникализации, которая враждебна и чужда Европе.
Эта склонность считать современные процессы технического развития по сути неевропейскими тем более удивительна, что европейцы прекрасно знают, что открытие атомной энергии было в основном результатом усилий европейских ученых, вынужденных перебраться в Америку из-за политических событий в своих родных странах. Говоря объективно, нет никаких оснований считать производство ядерных вооружений свидетельством того, что техникализация является не-европейским, американским феноменом. Но, как бы то ни было, именно так воспринимают это европейцы.
Одно изменение в сегодняшних дискуссиях о технике является очевидным. Разрушительный потенциал новых вооружений столь велик, и возможность физического уничтожения европейских стран воспринимается столь неминуемой, что процесс техникализации более не рассматривается как в первую очередь антидуховный или убивающий душу, но как чреватый полным физическим уничтожением. В результате антитехнический настрой более не является уделом интеллектуалов: массы больше не считают техническое развитие источником материальных улучшений.
Политическая значимость этой общей враждебности к технике – и, вследствие этого, к Америке – кроется в том факте, что испуганы стали все. Все склонны считать, вместе с Мефистофелем в «Фаусте», что «Die Elemente sind mit uns verschworen und auf Zerstörung läuft's hinaus» («Ведь с нами заодно стихии; Уничтоженья ждёт весь мир»)[306].
Как представляется, в пользу этого аргумента можно сказать только одно: высвобождение природных сил более характерно для современного технического развития, чем постоянное усовершенствование методов производства. Цепная реакция в атомной бомбе тем самым легко может стать символом сговора человека со стихийными силами природы, которые, вызванные человеческим умением, могут однажды отомстить и уничтожить всю жизнь на земле и, возможно, даже саму землю. Верно это или нет, когда европейцы думают о технике, они представляют себе не телевизор в каждом доме, а грибообразное облако над Хиросимой. Эта атомная бомба была сброшена Соединенными Штатами, и США с тех пор были на переднем крае в разработке ядерных вооружений. В результате американское политическое могущество все более отождествляется с ужасающей силой современной техники, с подавляющей, непреодолимой мощью разрушения.
Стандартным возражением в связи с этим пугающим образом Америки является то, что атомная энергия в руках Американской Республики, несомненно, будет применяться только в целях обороны или ответного удара. И, согласно этой аргументации, пока это средство находится в руках свободного мира, оно, конечно, будет служить только делу свободы во всем мире.
Эта аргументация имеет много слабых мест, не последним из которых является непредсказуемость, присущая самому понятию свободы. Свободу можно гарантировать законами еще менее, чем справедливость; правовые рамки, которые попытаются обеспечить постоянство свободы, не только убьют всю политическую жизнь, но уничтожат даже тот минимум непредсказуемости, без которого невозможна свобода.
Однако стандартный аргумент, что сохранение свободы оправдывает применение насильственных средств и что насилие, применяемое во имя свободы, всегда будет соблюдать некоторые ограничения, еще более проблематичен.
В конечном счете этот аргумент основывается на убеждении, что лучше быть мертвым, нежели рабом. Он основывается на политической философии, которая, со времен древних, считала мужество главной политической добродетелью, добродетелью, без которой политическая свобода совершенно невозможна.
Изначально это освященное веками убеждение, что мужество есть высшая политическая добродетель основывалось на дохристианской философии, которая считала, что жизнь есть самое священное благо и что есть условия, при которых не стоит жить. Для древних такие условия имели место тогда, когда человек был полностью захвачен необходимостью сохранения чисто животной жизни и потому считался неспособным осуществлять свою свободу. Это могло случиться, например, в случае рабства или неизлечимой болезни; в обоих случаях самоубийство считалось правильным решением, которого требовало мужество и человеческое достоинство.
С победой в западном мире христианства и особенно (изначально иудейской) убежденности в священности жизни как таковой, этот личный моральный кодекс, известный на протяжении античности, утратил свою абсолютную достоверность. Оправданием для войн могли быть религиозные основания, но не основания светской политической свободы. По той же причине массовые убийства, столь хорошо известные древнему миру, могли происходить, но более не могли оправдываться. В общем и целом, западная цивилизация согласилась с тем, что, по словам Канта, во время войны не должно происходить ничего такого, что сделает будущий мир невозможным. Это согласие более не является всеобщим.
С появлением ядерных вооружений и иудеохристианские ограничения на насилие, и античная апелляция к мужеству для всех практических целей утратили всякий смысл, а вместе с ними и вся политическая и нравственная терминология, при помощи которой мы привыкли обсуждать эти вопросы. Ограничения реальности могут применяться только
