к предсказуемым событиям; они не могут учитывать ту «технику неожиданности», которую Раймон Арон недавно проанализировал в качестве главного события Первой мировой войны и которая, пока мы в ловушке процесса техникализации, будет неизбежно создавать новые виды «чудо-оружия». Собственно говоря, при существующих обстоятельствах, нет ничего более вероятного, чем эти «чудеса».
На самом деле, даже сейчас имеющийся у нас потенциал разрушения намного превосходит естественные ограничения предыдущих войн. И эта ситуация поставила под угрозу саму ценность мужества. Фундаментальным человеческим условием мужества является то, что человек не бессмертен, что он жертвует жизнью, которой в любом случае все равно однажды лишится. Любое мужество было бы немыслимо, если бы условия индивидуальной жизни были бы те же, что и у рода. Бессмертные боги Греции должны были оставить эту единственную добродетель, мужество, смертным людям; все остальные добродетели могли представать в божественном виде, могли обожествляться и быть предметом поклонения в качестве дара богов. Богам отказано единственно в мужестве; потому что из-за вечности их существования ставки никогда не бывают достаточно высоки. Если бы у смертного человека жизнь в любом случае не отнималась однажды, он никогда не смог бы ей рисковать. Ставки были бы слишком высоки, требуемое мужество было бы буквально нечеловеческим, и жизнь не только казалась бы наивысшим благом, она стала бы главной заботой людей, верховенствуя над всеми иными соображениями.
С этим фактом тесно связано другое ограничение человеческого мужества – убеждение, что потомки будут понимать, помнить и уважать самопожертвование индивида. Человек может быть мужественным только пока он знает, что его переживут ему подобные, что он выполнит некую роль в чем-то более долговременном, чем он сам, «непреходящей хронике человечества», как однажды сказал Фолкнер. Поэтому в античности, когда войны могли заканчиваться уничтожением или обращением в рабство целых народов, победитель чувствовал себя обязанным сохранить для потомков деяния и величие врага. Так Гомер воспевал хвалу Гектору, а Геродот сообщал об истории персов.
Мужество, в условиях современных военных действий, потеряло большую часть старого смысла. Поставив под угрозу выживание человечества, а не только отдельную жизнь или, самое большее, жизнь целого народа, современная война собирается превратить отдельного смертного человека в сознательного члена человеческой расы, в чьем бессмертии он должен быть уверен для того, чтобы вообще быть мужественным и о чьем сохранении он должен заботиться более, чем о чем-то другом. Или, иными словами, хотя, конечно, есть условия, при которых жизнь индивида не стоит того, чтобы ее поддерживать, это не может быть верно для человечества. В тот момент, когда война может даже предположительно угрожать продолжению существования человека на земле, альтернатива между свободой и смертью теряет свое давнее правдоподобие.
Пока Европа остается разделенной, она может позволить себе роскошь уклоняться от этих очень тревожных проблем современного мира. Она может продолжать делать вид, что угроза нашей цивилизации исходит извне и что опасность для нее исходит от двух внешних держав, Америки и России, которые в равной степени ей чужды. И антиамериканизм, и нейтрализм, в некотором смысле, являются явными признаками того, что Европа в настоящее время не готова смело посмотреть в лицо проблемам и последствиям своего собственного развития.
Если бы Европа была единой, сложив вместе огромные промышленные ресурсы в виде сырья и рабочей силы, и достаточно сильной для того, чтобы строить свои собственные атомные станции и изготавливать ядерные вооружения, этот путь бегства был бы автоматически перекрыт. Тогда данная дискуссия, ныне замаскированная под дискуссию о внешней политике, быстро показала бы свое истинное лицо. Нынешнее отстранение Европы от Америки подошло бы к концу, потому что стало бы очевидным, что развитие техники берет начало во всей истории Запада, и, не будучи всего лишь делом Америки, в ней первой достигло своего апогея.
Угроза конформизма[307]
Немногим американцам, возвращающимся в последние годы из Европы, удается без горечи сообщить о большом значении, которое придается в Европе всему, что мы стали называть «маккартизмом». Американцы, как правило, склонны полагать, что этот акцент ставится неверно, и очень часто, независимо от их симпатий, считают такой опыт отражением искаженного образа Америки за рубежом.
Но мы зачастую упускаем один момент. Опыт тоталитаризма, либо в форме тоталитарных движений, либо прямого тоталитарного господства, знаком всем европейским странам, за исключением Швеции и Швейцарии. Американцам этот опыт кажется странным и «неамериканским», таким же чужим, каким европейцам часто кажется специфически американский опыт. Стандартным ответом жертвам нацизма и большевизма обычно было и в определенной степени до сих пор остается «Здесь это невозможно». Европейцам же маккартизм кажется убедительным свидетельством того, что это возможно.
Есть две варианта. Можно безоговорочно согласиться с предположениями следователей. Можно поверить не в то, что Советская Россия представляет самую серьезную проблему американской внешней политики (что, очевидно, верно), а в то, что большевизм в виде внутреннего заговора пронизывает все слои населения, вплоть до самых высоких постов в американском правительстве. В этом случае неизбежно следует вывод, что это вполне возможно здесь и что этого удается избежать только благодаря работе сенаторов, занимающихся расследованием. С другой стороны, если не верить в этот миф о внутреннем заговоре, пронизывающем все сверху донизу, то очень легко распознать в методах этих комитетов зловеще знакомые черты, вплоть до сфабрикованного мифа о заговоре. Эта линия рассуждений довольно очевидна, особенно для европейцев. Эта реакция может вызывать раздражение и иногда даже казаться оскорбительной; она может задеть чьи-то чувства, но она не принесет никакого серьезного вреда в долгосрочной перспективе.
Куда большее значение имеет другая сторона того же вопроса. Учитывая важность, которая придается самой проблеме, любопытно наблюдать в Европе, как мало говорится об оппозиции маккартизма, которая находит совершенно свободное выражение в Соединенных Штатах. Даже хорошо информированные европейцы ожидают, что все американцы будут иметь одинаковое мнение по этому вопросу, и очень печально, что они рассматривают эту позицию не как мнение отдельных американских граждан, а как мнение американцев в целом. Здесь проявляется специфическое европейское ожидание встретить такого рода конформизм, который не нуждается в угрозах или насилии, а спонтанно возникает в обществе, которое так идеально обрабатывает всех своих членов, подстраивая их к своим потребностям, что никто не знает, что его обработали. Обработка индивида, чтобы тот отвечал требованиям общества, поначалу считалась характерной чертой американской демократии. На самом деле она стала, возможно, главной причиной, почему Америка могла скатиться в кошмар Европы, даже свободолюбивой Европы, что-то, что самим американцам сложно понять.
Исторически европейский конфликт между государством и индивидом часто решался за счет индивидуальной свободы. Американцы стали считать этот факт свидетельством принесения свободы человека в
