на командира одного из батальонов полковника Э.К. Эрасмуса. И что же? Целый день от Эрасмуса нельзя было добиться донесений, а вечером он донес, что «попал под огонь из Ворупенена и дальше наступать не может. Таким образом, – резюмировал бывший начальник 29-й дивизии генерал-лейтенант А.Н. Розеншильд фон Паулин, – не сделав даже никакой попытки к выполнению поставленной ему исключительной важности задачи, а только встреченный огнем неприятеля, полк. Эрасмус сразу отказался от всякой борьбы и, ничего не донеся, отступил, обнажив наш левый фланг»47. И это самый выдающийся из батальонных…
Явно слабы были эти последние и в 105-м пехотном Оренбургском полку – действия которого в его первом бою (под Сталюпененом) разбирал бывший начальник 27-й дивизии генерал-лейтенант К.М. Адариди. После гибели полкового командира, констатировал он, в полку «не нашлось штаб-офицера, способного сразу взять управление полком в твердые руки»48.
В другом полку 27-й дивизии – 108-м пехотном Саратовском – профнепригодными к началу войны были как минимум 50 % батальонных: из тех двух, что остались в полку к 1915 г. (и которых охарактеризовал командовавший тогда саратовцами В.Е. Белолипецкий), один был «человек слабовольный и без всякого авторитета среди офицеров», а второго вообще пришлось попросить уйти в отставку («это было разрешено для оказавшихся непригодными») 49. А в 40-м пехотном Колыванском полку 10-й пехотной дивизии до конца 1915 г. уже трем из четырех довоенных батальонных командиров пришлось предложить взять «3-месячный с сохранением содержания отпуск по болезни, но без права возвращения в полк»50…
На эти два десятка убогих командиров батальонов армейской пехоты в нашей выборке приходится лишь два исключения – причем служебная биография одного из этих офицеров резко отличалась от карьеры армейских батальонных. Командир 4-го батальона 160-го пехотного Абхазского полка 40-й пехотной дивизии полковник М.Н. Виноградов в сражении под Гумбинненом, видя тяжелое положение соседней 30-й пехотной дивизии, «проявил личную инициативу, не ожидая распоряжения начальника дивизии, повернул свой батальон с пулеметами в новом направлении» и «быстрым выдвижением против превосходных сил» германцев выручил соседа (эти сведения из Высочайшего приказа о награждении георгиевскими наградами подтверждаются и ветеранами 40-й дивизии)51. Но он закончил Академию Генерального штаба и долгое время служил в юнкерских училищах (а не тянул лямку ротного в армейском полку с его рутиной). И лишь подполковник Я.Г. Гандзюк – командир 2-го батальона 147-го пехотного Самарского полка 37-й пехотной дивизии, проявивший в боях на реке Ходель (юго-западнее Люблина, в ходе Люблин-Холмской операции) «исключительную способность разбираться в обстановке», «решительность и хладнокровие»52 – был классическим офицером-армейцем.
Этот контраст между квалификацией ротных и батальонных командиров армейской пехоты должен быть объяснен не только тем, что вторые успели сильнее погрязнуть в отупляющей рутине службы пехотного офицера-армейца, но и тем, что на должностях батальонных к 1914 г. находилось еще слишком много выпускников юнкерских училищ – поставлявших в те годы, когда батальонные 1914-го начинали свою службу, абсолютное большинство офицеров армейской пехоты. Туда поступали в основном лица без полного среднего образования, не имевшие необходимого тактически грамотному командиру кругозора. «Многие старые офицеры, – вспоминал о питомцах юнкерских училищ времен Александра II и Александра III заставший их в 1907 г. в 100-м пехотном Островском полку полковник А.Г. Битенбиндер, – принципиально, кроме полкового приказа, уставов и «Русского Инвалида», ничего не читали» – тогда как молодые, окончившие военные училища, «много читали, посещали литературные вечера. Сами делали доклады на военные темы»53. В том же поколении офицеров, к которому принадлежали ротные 1914 года, был уже гораздо выше процент выпускников военных училищ.
Иное дело батальонные командиры гвардии – в которую выпускались лучшие юнкера военных училищ, в которой с личностью офицера считались больше, чем в «глубокой армии», и к квалификации батальонных командиров которой не предъявлял, как мы видели, претензий и В.Е. Флуг. На 56 служивших к августу 1914 г. в русской армии гвардейских батальонных командиров в нашей случайной выборке нашлось целых два факта проявления инициативы – столько же, сколько и на 1160 армейских батальонных. Командир 1-го батальона лейб-гвардии Егерского полка полковник А.В. Бурман в своем первом бою (20 августа (2 сентября) под Суходолами) откликается на просьбу полка соседней (!) дивизии о помощи и атакует сдерживающих соседа австрийцев во фланг. А командир 2-го батальона лейб-гвардии Семеновского полка полковник М.С. Вешняков вместо того, чтобы атаковать 2 (15) сентября укрепленную позицию, прикрывающую переправу через Сан у Кржешова, в лоб, по собственному почину обходит ее с фланга и захватывает переправу внезапной атакой вдоль реки… Даже с учетом того, что действия гвардии источники и исследования из нашей выборки освещают более подробно, разница в инициативности командиров батальонов очень заметна.
Однако свыше 95 % имевшихся к августу 1914-го в русской армии пехотных батальонов были не гвардейскими, а армейскими…
Сравнивать командиров батальонов русской пехоты кануна 1914 года и пехоты «предрепрессионной» РККА довольно сложно: в отличие от советского комбата, русскому батальонному еще не приходилось организовывать взаимодействие родов войск (почему, кстати, он и не имел штаба, на который уже должен был опираться комбат середины 30-х). По уровню же инициативности русские батальонные в массе своей не превосходили советских, но и не уступали им: М.Н. Тухачевский и В.К. Блюхер в декабре 1935-го критиковали за безынициативность в бою не только взводных и ротных, но и комбатов; безынициативным оказался и один из двух командиров батальонов, которым в «предрепрессионный» период довелось участвовать в настоящем бою – комбат-2 63-го стрелкового полка капитан В.О. Кощеев54.
Можно считать, что командиры батальонов русской пехоты кануна Первой мировой по своей квалификации не превосходили командиров стрелковых батальонов «предрепрессионной» РККА, но и не уступали им.
Перейдем к оценке подготовленности, которой обладали к августу 1914 г. командиры пехотных частей.
А.М. Зайончковский указывал, что «русская армия выступила на войну с хорошими полками, с посредственными дивизиями и корпусами и с плохими армиями и фронтами (понимая эту оценку в широком смысле подготовки, но не личных качеств)»55. Оговорка относительно «личных качеств» не должна вводить нас в заблуждение: как «посредственность» состоящей из «хороших» полков дивизии обуславливается недостаточным умением ее командира и штаба организовывать бой дивизии (который не есть простая сумма боев отдельных полков), так и хорошее качество полка определяется не только хорошей выучкой его подразделений, но и умением его командира (не располагавшего, кстати, в 1914 г. полноценным штабом) организовывать бой полка. («Посредственное» или «плохое» качество соединений и объединений А.М. Зайончковский и сам связывал все-таки с умением их командиров их водить…) Другой видный историк Первой мировой, А.А. Керсновский, вообще писал, что «командиры полков, выступившие на войну, были,
