когда же ты бросишь меня, чтобы удостоиться чести поддержать меня в сложной ситуации. Ты думаешь, что после того, как ты предал меня, я должна жаждать твоей любви? Снова довериться тебе после того, как ты меня обманул?
— Обманул? — переспросил он удивленно.
— А это был не обман? Я доверилась тебе, не кому-то, а именно тебе! Ты так настаивал на браке, что я согласилась! Я могла выйти замуж за Турне, за Монпелье, хоть за Жака де Шатори! Но я доверилась тебе! А ты сбежал. Почему я снова должна доверять тебе? Ты вернулся и сделал вид, что ничего не было. Но оно было! Я была одна, и я умирала в родах тоже одна. Ты не написал и не спросил, как мое здоровье, ты не спросил, нужен ли ты мне. Ты писал всем: Жоржу, Катрин, даже Сафи, но ты ни разу не написал мне!
— Прости меня, — он поднял на нее глаза.
— И это все?
Он пожал плечами.
— Это вид рабства, Валери, — он прислонился к стволу дерева и смотрел на нее с какой-то непередаваемой тоской, — ты думаешь, что я просто из так уехал... или... зачем? Да не важно. Чтобы навредить тебе. А я уехал, чтобы больше не видеть тебя.. Я не знаю, зачем ты сделала это — посмеялась над моими чувствами. Видя, что я по-настоящему схожу с ума, ты не подала мне руки. Не имела ни сострадания, ни жалости, в конце концов. Я же живой человек, Валери, даже если я тебя сильно раздражаю и если ты совсем не имеешь чувств ко мне. Ты говорила, что ты имеешь право на чувства. Но и я тоже имею на них право. И имею право на то, чтобы над ними не смеялись. Я полностью беззащитен перед тобой, но это не причина пользоваться этой беззащитностью. Я уехал не потому, что хотел навредить тебе. Я был уверен, что ты моего отсутствия даже и не заметишь, а если заметишь, то порадуешься. Я хотел избавиться от постоянной боли, от ревности и снова обрести себя. Но без тебя мне еще хуже, чем с тобой. Тогда я захотел отомстить, чтобы ты тоже страдала, как страдал я. Ведь и ты мне не писала. Ты писала всем — моему брату, моей матери... Но не мне. Мне сначала казалось, что я смогу жить один — не видя тебя никогда. Но я без тебя как без воздуха. Я не знаю, что мне делать, Валери.
Валери молчала, сдвинув брови. Они давно не говорили на серьезные темы. Когда-то давно она на самом деле запретила ему говорить о своих чувствах и с тех пор он почти ни разу не нарушал данного ей слова.
— Ты меня не раздражаешь, — наконец тихо сказала она, — и я тоже очень скучала по тебе.
Она протянула ему руку, он некоторое время просто смотрел на нее, ожидая любого подвоха. Потом взял ее руку и поднес к губам.
— Я прощу пощады, Вали, — он сжал ее руку, — Я прошу пощады.
В отдалении слышалась музыка, звуки праздника, крики, смех. Валери стояла под деревом, и смотнела куда-то в темноту. Лицо ее было непроницаемо.
— Ты тоже имеешь право на чувства, — вдруг сказала она, — как и я. Но...
Он вдруг заулыбался:
— ..Но нашими договорами и предписаниями мне запрещено выражать их. Я могу только стоять рядом молча, ну или развлекать тебя ничего не значащей беседой.
— Совсем не правда, — возмутилась она.
Дон Хуан, видя, что Валери немного оттаяла, продолжал:
— Итак. Мне нельзя: беспокоить тебя и признаваться в любви. Так же нельзя делать на это намеки и выражать свои чувства любыми иными способами. Это договор еще мадридских времен, один из первых. Другой договор, запрещает мне показывать свою ревность под страхом изгнания. Договор из Шатори предписывает мне держаться с тобой, как с подругой, но при этом не критиковать тебя, и не учить тому, что хорошо, а что плохо, потому, что ты сама знаешь. Так же он предлагает относиться с пониманием к твоим чувствам, не мешать тебе делать то, что ты считаешь нужным. То есть тебе нужен очень сдержанный человек, который будет просто находиться где-то недалеко, при этом по умолчанию он не имеет права обращать внимания на других женщин, но так же ничего не может требовать от тебя, предоставляя тебе полную свободу действий, выбора мужчин и манеры поведения. Я же могу только смотреть на это все и молчать, иначе даже быть где-то рядом и хранить тебе верность мне тоже запретят. Ты считаешь это справедливым?
Валери звонко рассмеялась.
— Как ты умеешь все извратить!
— Покажи, где я не прав?
— Везде. Все эти договоры постоянно нарушались и никто тебя не прогонял.
— И тем не менее они существуют! И я всегда соблюдаю их.
— Не соблюдаешь. Вспомни Сюзанну. И сегодня ты устроил мне целый вечер ревности. Хотя повода не было.
— То, что ты ушла с Бобриным из залы и находилась с ним наедине больше часа не в счет?
Она откинула голову:
— Не в счет. Поверь мне, мы просто поговорили. И договорились, что он уедет, а я останусь. И прошу тебя... не забывай соблюдать все наши договоры и сейчас тоже.
...
Придя в Трианон Валери по привычке хлопнула дверью прямо у него перед носом, пожелав ему доброй ночи, и заперлась с Сафи. Он же остался беситься за дверью, потом поплелся к себе в комнату, где просто упал на кровать не раздеваясь, и тут же уснул, потому что сумбур в его голове в ином случае свел бы его с ума.
С этого дня отношения их потеплели и стали напоминать дружеские. Валери снова, казалось, доверяла ему. Она сама протягивала ему руку, смеялась с ним, ждала его к обеду. Через два дня они уехали в Париж, где Валери готова была часами гулять по городу, опираясь на его руку, она показала ему «свой» книжный магазинчик, где она заказывала книги на интересующие ее темы, они ездили вдвоем кататься в лес, и она была похожа на себя прежнюю. Они снова неслись голова к голове, наклонившись к шее лошади по самому бурелому, и Валери на этот раз вчистую обогнала его. И потом раскрасневшаяся, без шляпки, которая осталась где-то в начале пути, со спутанными волосами, протянула
