крепко держу капитана.
Но ничего подобного не произошло. Капитан не объявился; да и вообще не явился никто. Дело шло к полудню, по сети оповещения о готовности к старту не сообщалось, поэтому я забрался в свою койку, решив, что минуток пять у меня есть, и стал ждать.
Это были невероятно долгие пять минут.
Около четверти первого я сдался и вылез из-под одеяла. Ни старта, ни ланча. Я слышал, как гонг прозвучал в двенадцать тридцать, однако опять ничего и никого. В конце концов я решил, что могу пропустить одну трапезу, а уж потом подам жалобу, ибо вовсе не имею намерения дать капитану шанс отыграться и обвинить меня в нарушении правил пребывания под арестом. Мне пришло в голову, что можно было бы вызвать Дядюшку и посетовать ему на отвратительную работу службы питания, но, подумав, решил, что чем дольше буду ждать, тем хуже будет для капитана.
Примерно через час после того, как все остальные позавтракали, появился мистер Кришнамурти с подносом. Тот факт, что он принес завтрак сам, вместо дежурного по кухне, убедил меня, что я действительно являюсь Очень Важным Заключенным, особенно если учесть, что Крис явно не желал со мной общаться и даже опасался приближаться ко мне. Он сунул поднос и пробурчал:
— Закончишь, выстави в коридор.
— Спасибо, Крис.
В еде, принесенной на подносе, оказалась записка.
— «Молодчина! Не сдавайся, и мы этой птичке еще обкорнаем крылышки. Все поддерживают тебя».
Подписи не было, а почерк я не узнал. Что это не был Кришнамурти — это точно; ведь его почерк я знал еще с тех пор, когда был придурком на его ферме. Не был это и почерк Трейверса и уж, конечно, не Гарри.
Потом я решил, что не стоит допытываться, от кого записка, разорвал ее на кусочки, которые тут же сжевал как какой-нибудь «Железная Маска» или Граф Монте-Кристо. Наверное, я мало подхожу для роли романтического героя, так как глотать бумажку все же побрезговал; только разжевал и выплюнул. Перед этим я, однако, убедился, что записку прочесть нельзя, так как я не только не хотел знать, кто ее написал, но страшился даже мысли, что кому-нибудь станет известно имя автора.
И знаете почему? Эта записка вовсе не обрадовала меня; наоборот, она меня напугала. О, конечно, минуты на три я возликовал; вырос, знаете ли, в собственных глазах — этакий защитник всех униженных и оскорбленных.
И тут же понял, что означает появление этой записки… Мятеж.
В космосе это самое страшное слово. Лучше уж любая другая катастрофа, чем он.
Одна из самых первых баек, которые дядя Стив мне рассказал, вернее нам с Патом, и рассказал давно, когда мы еще были ребятишками, содержала такой афоризм: «Капитан всегда прав, даже если он ошибается». Прошли годы, прежде чем я понял истинный смысл этих слов; надо прожить на корабле долго-долго, чтобы усвоить, почему непреложно верны эти слова. Наверное, в глубине сердца я все-таки чего-то в них не понимал до тех пор, пока не получил одобрительную записку; потому что именно в этот момент я усек, что кто-то вполне серьезно думает о свержении власти капитана… и что для этих людей я стал символом сопротивления.
Корабль — это не просто маленький замкнутый мир; его, скорее, можно уподобить человеческому телу. В нем нет места ни демократии, ни даже демократическому консенсусу, как бы приятны и демократичны ни были манеры капитана. Если ты попал в переделку, ты же не станешь ждать, пока проголосуют твои руки, ноги, желудок, глотка и пока не определится желание большинства. И прекрасно, что не можешь. Твой мозг принимает решение, а все остальные члены лишь выполняют его приказ.
Корабль в космосе пребывает в таком положении постоянно, и это естественно. Дядя Стив хотел сказать, что капитану лучше не ошибаться и что тебе надо молиться, чтоб он был прав, даже если ты с ним не согласен… ибо если капитан ошибается, а ты прав, то корабль все равно обречен на гибель.
Но корабль все же не человеческое тело; члены его команды — люди, работающие совместно с той степенью самоотверженности, которая дается нелегко — во всяком случае мне. Единственно, что удерживает их вместе, это нечто туманное, называемое моралью, нечто такое, о чем ты не имеешь представления до тех пор, пока экипаж не начнет это нечто терять. Я вдруг понял, что «Элси» уже некоторое время теряет свою мораль. Сначала погиб доктор Деверо, затем Мама О'Тул, и эти потери были невосполнимы. Теперь мы потеряли капитана и многих других… и вот «Элси» распадается на части.
Может быть, новый капитан не слишком умен, но он пытается предотвратить дальнейший распад. Я начал понимать, что не поломки машин и не атаки враждебных туземцев губят корабли; более чем вероятно, что самая страшная опасность таится в каком-нибудь юном болване, вообразившем себя умнее капитана и убедившем достаточное число других в том, что он прав. И я подумал, а сколько из восьми кораблей, с которыми мы потеряли контакт, погибли, доказывая, что их капитаны ошибались, а кто-то, вроде меня, был прав?
Нет, быть только правым — еще мало.
Я впал в такое уныние, что уже подумывал, а не пойти ли мне к капитану, не признаться ли в своей неправоте и не попросить ли у него совета, как быть дальше. Однако тут же понял, что и этого тоже нельзя. Капитан отдал мне приказ оставаться в своей каюте — без всяких там «если» или «может быть». И если оказать капитану поддержку и высказать уважение к его власти сейчас было важнее всего прочего, тогда единственное верное решение заключалось в том, чтобы поступать, как тебе велено, и сидеть смирно.
Что я и сделал.
Крис принес мне обед почти вовремя. Позднее, в тот же вечер рупора системы оповещения проорали обычные предупреждения, я улегся в койку, и «Элси» оторвалась от Элизии. Но далеко мы от нее не ушли, легли на околопланетную орбиту, и сразу же наступила невесомость. Я провел бессонную ночь; мне всегда плохо спится в невесомости.
Меня разбудило еле заметное увеличение силы тяжести. Оно составило около половины земной. Крис принес мне завтрак, но я не стал спрашивать, что все это означает, а сам он мне объяснения не предложил. Где-то в середине утра система оповещения объявила:
— Связисту Барлетту явиться к капитану. Приказание повторили еще до того, как я понял, что вызов относится ко мне… Я тут же вскочил, провел бритвой по
