сердито смотрю на него, потому что то, как он прямо приказывает мне прекратить, всегда раздражало меня. Но в его взгляде нет особой теплоты. На самом деле я сейчас на него не сержусь. И даже не особенно раздражена.
Он убил того медведя, хотя и не хотел этого. Он сделал это, чтобы защитить Рину. И меня.
В данный момент я не могу на него сильно сердиться.
— Что это за выражение лица? — спрашивает Зед, открывая дверь хижины и придерживая ее, пока я не вхожу внутрь.
— Какое выражение?
— Выражение на твоем лице прямо сейчас.
— Наверное, это мое выражение «ты несносный».
— Нет, это не оно. То выражение я хорошо знаю. Это что-то другое.
Я не собираюсь говорить ему, что чувствую себя виноватой из-за того, что ему пришлось сделать. Он бы возненавидел это больше всего на свете. Поэтому вместо этого я говорю:
— Ты все выдумываешь.
— Нет, не выдумываю, — он запирает дверь, но не баррикадирует ее большим металлическим засовом, который мы используем. Еще рано, и кому-то из нас или обоим, возможно, понадобится выйти на улицу, чтобы сходить в туалет перед сном.
— Нет, выдумываешь.
— Почему ты споришь со мной прямо сейчас? Ты же знаешь, что мне виднее, — он тоже не сердится. Скорее нетерпелив. Но он напряженнее, чем я ожидала. Я вижу это по его плечам. По тому, как он держит свою шею.
По какой-то причине это задевает меня. Мое дыхание учащается.
— Ничего подобного я не знаю. Если я говорю тебе, что думаю о твоей несносности, значит, об этом я и думаю. У тебя нет выбора, кроме как поверить мне.
— К черту все это. Я не верю и половине из того, что ты мне говоришь.
Это застает меня врасплох и раздражает.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Именно то, что я сказал. Большую часть времени ты скрываешь свои истинные чувства. Ты говоришь мне, что с тобой все в порядке, когда это не так. Ты говоришь мне, что справляешься со своими проблемами, когда тебе нужна помощь. Ты говоришь мне уйти, когда ты на грани срыва.
Я так удивлена этим гневным заявлением, что у меня отвисает челюсть. Зед никогда раньше не говорил ничего подобного. Ничего настолько искреннего или связанного с эмоциями. Или глубокого. Теперь я знаю, что в нем есть нечто большее, чем он показывает миру, но я понятия не имела, что у него такие многослойные, сложные идеи.
Обо мне.
Еще и правдивые, как оказалось.
— Я сейчас не на грани срыва, — нет причин говорить это. Он даже не намекал на это. Но он подобрался слишком близко. Слишком глубоко проник в мое сердце. И моя реакция на это — всегда защищаться.
— Я никогда и не говорил, что ты на грани срыва. Я сказал, что ты не говоришь мне правду о своих чувствах, и ты не говоришь мне правду прямо сейчас. Ты что-то думала обо мне, когда мы вошли внутрь, и я хочу знать, что именно.
— Ну… облом. Ты не получаешь права знать абсолютно все.
Зед напирает на меня, прижимая к закрытой двери.
— Скажи мне, — бормочет он.
Его массивность пугает. Как и явное напряжение в его глазах, его поза, стиснутые челюсти.
Но я его не боюсь. Я никогда не боялась Зеда.
Он никогда не причинит мне вреда.
— Черт возьми, Эстер.
— Не чертыхайся так на меня. Может, я и была девочкой, когда твой брат женился на моей маме, но я больше не надоедливый ребенок.
Глупо так говорить. Я понимаю это, еще не договорив.
Зед реагирует именно так, как я от него ожидаю — сдавленным возмущенным звуком.
— Я не думаю о тебе как о ребенке, и ты это знаешь, — он подходит ближе. — У тебя есть конкретные доказательства этого.
Я задыхаюсь. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Я собираюсь схватить Зеда, но вынуждена сдержаться.
Это происходит снова. Внезапный прилив вожделения. Потребности. Голода, который пробирает меня до глубины души.
Я пыталась убедить себя, что это была случайность, но данная бурная реакция ясно доказывает, что это неубедительное убеждение — ложь.
И теперь, когда Зед намекнул на наш секс, между нами снова повисает напряжение. То густое, томительное желание.
Черт, оно переполняет меня.
Поглощает целиком.
— Эстер.
— Не надо.
Зед не прикасается ко мне, но находится примерно в считанных сантиметрах, и мне все равно кажется, что он окружает меня со всех сторон.
— Чего не надо? — хрипло спрашивает он.
— Ты знаешь.
— Я ничего не говорил и не прикасался к тебе. Если хочешь, чтобы я отошел, так и скажи.
Я сглатываю. Пытаюсь заговорить. Не могу.
— Если ты хочешь, чтобы я отошел, тогда перестань так на меня смотреть.
— Как я… как я смотрю?
— Как будто ты хочешь, чтобы я сделал это.
Он целует меня. Грубо. Ненасытно. Просто на грани грубости. И именно так мне нужно его ощутить.
Я хватаю его за затылок и держусь, открывая губы навстречу его языку.
Через несколько секунд Зед отстраняется ровно настолько, чтобы пробормотать:
— Скажи мне остановиться. Если ты этого не хочешь, скажи мне остановиться.
Я впиваюсь ногтями в его затылок.
— Не смей останавливаться.
Он издает горловой звук удовольствия и снова целует меня, на этот раз прижимая меня спиной к двери.
Он твердый. Уже. Я чувствую форму его эрекции, когда она прижимается к моей промежности. Моя киска сжимается в ответ на это ощущение, и я всхлипываю ему в рот.
Может, это из-за того, что я издаю такой беспомощный звук, но Зед внезапно будто вспыхивает. Он издает рычащий звук и обхватывает мою задницу одной рукой, быстрым чувственным движением вдавливая меня в дверь.
Я обхватываю его ногами, отчасти потому, что мне это нужно для опоры, а отчасти потому, что я хочу почувствовать его твердую плоть между своих бедер. Его язык глубоко проникает в мой рот, и он начинает потираться членом о меня.
Это до абсурдного горячо. Я извиваюсь, задыхаюсь и пытаюсь зажать его между ног.
— Проклятье, — наконец выдыхает он. — Ты сводишь меня с ума, — он позволяет мне соскользнуть обратно на пол и начинает расстегивать пуговицу и молнию на своих брюках. — Раздевайся.
Я моргаю, услышав столь грубые инструкции, но не вижу причин спорить с его логичным приказом. Я стягиваю через голову майку, и мои груди свободно подпрыгивают, потому что на мне нет лифчика.
Зед жадно смотрит на меня, ненадолго отвлекаясь от доставания своего члена.
— Брюки тоже. В такой одежде мало что можно сделать.
Я сбрасываю
