и тоже леща привозил. Даже лицо его всплывало, такое скуластое…
Наверху затеяли каждый вечер играть на пианино. Мелодия, искаженная бетонными плитами, звучала расплывчато и тревожно. Под этот аккомпанемент я Асе как-то позвонил. Справиться о бабушкином здоровье.
Подошла ее мать.
— Вы не находите, что звоните слишком поздно? — Голос у нее был ровный, спокойный.
— Ася позволила мне звонить в это время, — сказал я.
— Боюсь, она слишком доверчива.
— Вы так говорите, будто знаете меня, — сказал я.
— Я видела вас. Когда вы ее провожали. Вы пожилой человек. Что вам нужно от девочки?
— Как вы сказали? — не понял я. Но, подумав, согласился: — Да, уж не тот, каким я был лет десять назад.
Она вдруг растаяла.
— Я тоже об этом думаю. Но поймите и меня… Ася сейчас нет, давайте поговорим с вами по душам.
— Да, — сказал я. — Как люди пожилые, мы вполне поймем друг друга.
Она замолчала.
— Прошу прощения, я пошутил, — сказал я. — Вы не можете быть пожилой, у вас такая молодая дочь.
— Не звоните больше, — холодно сказала она.
СВЕТОФОР. ЦВЕТ — ЖЕЛТЫЙ
Размокла, скользила под ногами глина.
Чем ближе я подходил к ее дому, тем тревожней мне становилось, так что и дороги я не различал, какой-то механизм наподобие автопилота вел меня. И начинало казаться, что это я к себе домой иду, и она меня ждет, и что я вчера сюда шел, и позавчера, и завтра приду, и послезавтра, и всегда…
Она мне и вправду не удивилась. Отступила в глубь передней. Я включил свет. Первое, что бросилось в глаза, — мужские ботинки на коврике.
Она стояла, чуть наклонив голову, и ничто в ее взгляде, в ее лице не менялось. Ей как бы интересно было наблюдать за человеком, попавшим в чужую квартиру.
В комнате — на столе, кровати, стульях — бумажки разложены. Одну я взял. Диаграмма какая-то.
— Я диссертацию пишу, — пояснила Ольга.
Мы так и стояли, она — в дверях, за мной наблюдая, я — посреди комнаты.
— А где Чапа? — спросил я.
Она ответила не сразу и как бы нехотя.
— Его пришлось отдать.
— Жалко, — сказал я. — Я бы его себе взял.
— Он очень избалованный был.
Я машинально перелистал какой-то медицинский журнал. Задержался на анатомическом изображении человека. Стрелочками с пояснениями внизу были указаны основные органы. Наверняка в школе я эту схему проходил, но только теперь увидел, какое маленькое у нас сердце. Совсем крошечное, на картинке — с лимонное зернышко. Зажато между двумя огромными легкими. Как же оно, такое маленькое, справляется?
Я обернулся. И одним взглядом охватил и новую ее прическу и модные туфли — прежде она таких не носила. Но глаза оставались те же — серые и горькие.
— Не надо так на меня смотреть, — сказала она. И подмигнула. Так я ей подмигивал, когда меня со сломанной рукой привезли к ним в больницу.
— Не буду больше, — сказал я.
По дороге назад я свернул к оврагу. Ручей стал сильней, шире, даже погромыхивал, как горная речка. А яблони совсем прозрачные. Земля вокруг фундамента изрыта. Клад, что ли, искали? Я поковырял носком ботинка край оврага. Осыпавшиеся комья скатились в ручей.
Дождь припустил. Пока добежал до остановки, промок.
В стеклянной холодной будочке мужчина в обвисшем пальто из толстого черного материала играл на маленькой, видно, трофейной гармошке. Сглаженное, слегка деформированное лицо, водянистые серые глаза незряче устремлены вдаль. Но он не был слеп. Когда подошел автобус, сел в него сам, без посторонней помощи. Его никто не провожал. Устроился на заднем сиденье.
— Отец, сыграй, — хлопнул его по колену сосед, румяный крепыш в плаще нараспашку.
Гармонист не посмотрел в его сторону. И не отодвинулся. Руки его отдыхали на гармошке. Спустя некоторое время они вдруг ожили. Играя, он напряженно вслушивался в звучание инструмента. И что-то ему вроде не совсем нравилось, хотя в целом мелодия доставляла удовольствие. Закончил и ехал еще несколько остановок, по-прежнему глядя вдаль. Потом снова сыграл тот же марш и вышел.
Рядом со мной тихо переговаривались две женщины — старуха и молодая. Внучка одета современно, на старухе крестьянский плюшевый жакет.
— В понедельник опять не пришел, — говорила внучка. — Отец его целый день прождал. Напился, наверно. Отец мне говорит: «Разводись, не получится с ним жизни».
Автобус остановился.
На сиденье впереди военный, сдвинув фуражку на затылок, строил на толстой книге, как на подносе, столбик копеечных монет. Закончил и начал строить двухкопеечный.
Автобус все стоял и стоял на перекрестке. Светофор забарахлил. Дает красный, потом желтый — мотор, предвкушая рывок, урчит, — но нет, опять на красный перескакивает.
Так оно и есть, подумал я. Полупустой, холодный, дребезжащий на каждом повороте автобус. Чужие люди. И у каждого свои мысли, свои разговоры, своя жизнь. С моей жизнью они соприкасаются, как цветные стекляшки в том детском калейдоскопе. Повернул — этим боком подошли, еще поворот — другим. Соприкасаются, но не склеиваются. Казалось бы, уже совсем рядом, совсем близко — и разминулись. И уже не вернуть.
Регулировщик бежал по лужам. Полосатым своим жезлом размахивал. В белых перчатках с раструбами по локоть.
ТАК ИЛИ ИНАЧЕ?
Я глазам своим не поверил.
— Ася? Такая честь для меня. Чем обязан?
Ни тени улыбки в ответ. Щеки горят, будто с мороза, губки, по-детски припухлые, сложены серьезно.
— Я знаю, вы на маму рассердились…
— Сядь, во-первых, — сказал я.
— Потому, что я не люблю, когда за меня решают. Мама меня совсем не знает, меня бабушка растила.
— Сколько лет тебе? — спросил я.
— А что? — и надменно тряхнула челочкой.
— Да ничего, ничего, — успокоил я ее. — Просто мысль пришла.
Я вспомнил. Вспомнил дом. И яблони. И майских жуков. И мотыльков вокруг ночного фонаря.
Вспомнил голые деревья. И подрытый со всех сторон фундамент. И то, как легко осыпалась земля, которую я ковырнул носком ботинка.
— Я говорю, а ты где-то далеко…
Мутный ручей на дне оврага… Погромыхивающий, как горная речка. Как автобус на поворотах.
Электричество мигнуло. И темный проем двери обозначился резче.
— Что с тобой?
— Пусть это случайные встречи и лица. И пусть все случайно. И пусть утекает время. Но хоть бы знать, есть ли у этой реки русло, вот что.
Она поднялась и вдруг притронулась к моему лбу прохладными пальчиками. Я, как компресс, их сильней прижал.
— У тебя неприятности, да? Все пройдет, ты не расстраивайся…
Я ее пальцы отпустил.
— Ну да, — сказал я. — Изнанка жизни.
— Что?
— Пойдем, провожу тебя.
Занавески слабенько колыхались. Пытались сдержать сквозняк и не могли.
ИСКОРКА
