Полуночи. Коронационные празднества отменили. Мне пришлось покинуть Аммонтраейт, пока там не вспыхнул бунт.
Мой друг кивнул, потёр подбородок.
— Ага. Ну да. Ладно. Не совсем так, как мы планировали церемонию. Но, честно, кому важен этот Эрет? Соберут кворум и заменят ублюдка. Я хочу знать, что там с дозировкой. Ты что, сорвал с неё одежду перед всеми?
Я стиснул челюсть и тяжело выдохнул:
— Нет, я не срывал с неё одежду. Она едва успела мне что-то сделать. Как только я понял, чем она занята, я велел ей пить, и потом… — Но стоило мне вспомнить жар её яда в моих венах, как голова снова начала плыть. — Так, сосредоточимся. Мне пришлось ехать из Аммонтрайета верхом, а потом я половину ёбаного Дарна проскользил без доступа к магии. Как я должен её защищать, если не могу создать проклятые богами теневые врата?
У Ренфиса появились краски на лице, это было приятно видеть. С тех пор как мы перевели Лейн в Восточное крыло Калиша, его настроение стало немного лучше. Моя сестра открыла глаза вчера. Маленький прогресс, да, но всё же прогресс. Он всегда был к ней неравнодушен. Даже когда мы были младше и она дразнила его до белого каления. Похоже, он взял на себя обязанность сделать всё, чтобы Эверлейн восстановилась настолько, насколько это возможно. Он наклонил голову, последовав за мной в шатёр военного совета.
— Звучит так, будто Саэрис одно из самых могущественных созданий по эту сторону загробья. Её уже короновали. Она озвучила свою волю и сделала её законом.
Я недовольно рыкнул.
— Они обязаны ей подчиняться, брат, — продолжил он. — Это часть проклятия их двора. За это можешь поблагодарить паранойю Малкольма. Любой вампир, рождённый от его линии, обязан повиноваться санасротской короне. Теперь, когда корона на голове Саэрис, и она запретила им причинять ей вред, она фактически неуязвима. Ей не нужна защита. Они должны соблюдать указы. Они не могут её ранить. Не могут ранить тебя. И вдобавок, она расформировала эту ебаную орду, Фишер.
Он был прав. Логика была безупречна. Но почему же от этого всё равно тошнило?
— Они наверняка уже ищут лазейку. Зовена просто пылает от ярости.
— Да пошла эта Зовена, — буркнул Рен.
— …а Алгат ухмылялась как мелкий бес, когда выплыла из зала, так что боги знают, что она задумала.
— Ну-ну-ну. Смотрите-ка, кто вернулся. Блудный сын. — Шатёр был пуст, кроме одинокой фигуры у огня, проводившей точильным камнем по кромке меча. Авизиет когда-то звался Келандором. Он принадлежал другому члену Лупо Проэлии, но Саэрис перековала клинок и вручила его Лоррету, первый божественный меч с магией богов за целую эпоху.
— Ты его сточишь к хуям, если не будешь осторожен, — сказал Рен, усаживаясь рядом.
— Он начинает капризничать, если я не точу его каждую ночь, — с тенью раздражения ответил Лоррет и улыбнулся нам обоим. — У этого долбаного меча перепады настроения хуже, чем у юноши, у которого яйца вот-вот опустятся.
Рен расхохотался и кивнул в мою сторону:
— Раз уж разговор о яйцах, спроси у Фишера, как его.
Я застонал и привалился к столу посреди комнаты:
— Живые боги, ты всем расскажешь, да?
Лоррет нахмурился. Нагнувшись, он поднял кружку пива у своих ног.
— Что расскажешь? Что с твоими яйцами? — Он сделал глоток.
— Он дал Саэрис новое тату. Ей пришлось питаться от него во время коронации, — сказал Ренфис. — И она случайно его накачала.
Лоррет выплюнул пиво во все стороны.
— Что? — Он поморщился, глядя на меня. — Перед всем двором?
Поникнув, я кивнул:
— Перед всем двором.
— Как ты вообще сохранил самообладание? Ты ведь… — Он уставился на мой пах. — Ну… сам понимаешь.
— Да, я был твёрже этой сукиной стали, что у тебя в руках. Это ты хотел узнать?
— Боги, мне так жаль, — сказал Лоррет. Но он смеялся, что совершенно ясно намекало: ни хрена он не жалеет, и вообще это, наверное, самое смешное, что он в жизни слышал.
Я не смеялся. Главным образом потому, что с момента коронации у меня не было ни секунды побыть с Саэрис наедине. Но ещё и потому, что я оказался в Иррине. А моя пара нет.
Если бы всё зависело от меня, мы уже перебили бы каждого ублюдка в Санасротском Дворе, и Саэрис была бы здесь, рядом со мной. Впервые в жизни я хотел быть эгоистом. Хотел сказать «к чёрту всё» и поставить собственное счастье и её счастье на первое место. Но эгоизм не был моей чертой.
Будто напоминая об этом, татуировка на внутренней стороне моего левого предплечья заныла, чернила дрогнули под кожей.
Жертвенность.
Она пульсировала часто, иногда жгла, будто была свежей. Но никогда не менялась. Никогда не подсказывала иной, менее болезненный путь.
План, который мы выстроили с момента пробуждения Саэрис, казался сшитым из разрозненных клочков и готовым развалиться в любую секунду. Последствия провала не давали мне спать уже много дней.
Если Тал не выполнит свою часть сделки и не убережёт её…
Если королевский указ Саэрис не устоит, или санасротские пиявки найдут способ обойти его и убьют её в постели…
Если она не сможет найти сведения, которые нам отчаянно нужны, в санасротских библиотеках…
Если Кэррион, мать его, Свифт, каким-то образом вляпается в дерьмо и втянет в него любовь всей моей несчастной жизни…
Если.
Слишком много «если», чтобы даже попытаться охватить их разумом. Они обрушивались на меня, дробили под лавиной слишком реалистичных возможностей, пока я из последних сил цеплялся за обещание верить. Но верить было всё равно что пытаться вспомнить язык, который я знал в детстве. Нет, хуже. Это было как пытаться бежать на сломанных ногах. Ноги сейчас не могли меня вынести, и я полз, опираясь на руки и колени, а слово «вера» стояло сапогом у меня на шее, вдавливая лицом в грязь.
Рен и Лоррет всё ещё посмеивались.
— По крайней мере, если ты так взвинчен, то будешь готов к драке, — заметил Лоррет, его тёмные глаза плясали от озорства.
Часть меня хотела разозлиться, как они вообще могут оставаться такими лёгкими на подъём перед лицом всего? Та самая часть, что была заперта в лабиринте Малкольма больше века и постепенно теряла надежду. Всегда бежать. Всегда страдать. Быть съеденным, быть сожжённым, быть преследуемым горящими трупами
