книгу, будто вокруг ничего не происходит.
Новый парень Дины? И что он делает в моём доме, на моём дне рождения?
Я уже набираю воздух, чтобы прошипеть что-нибудь ядовитое, но он оборачивается.
Спина была впечатляющей. Но торс — как из тех романов, которые я перечитывала в десятом классе, пряча под одеялом. Рельефный, сильный, будто высеченный.
— Это кто-то из твоих братьев за пару дней так вырос? Или это просто Аполлон решил заглянуть на закуску?
Клише. Прямо отвратительное клише.
Отвожу взгляд, смотрю на Лиру.
— Ты закончила?
— Ты знаешь, кто это?
— Откуда мне знать?
— Это твой дом!
Она не отводит глаз. Её зрачки расширены, щёки порозовели.
— Я его где-то видела… но мозг не обрабатывает. Посмотри на лицо, не на тело. У тебя мозг работает в тысячу раз лучше моего.
Я закатываю глаза. Но поворачиваюсь.
И в ту же секунду сталкиваюсь с парой дерзких зелёных глаз.
Тех самых. Которые я раньше обожала. Которые снились мне по ночам. Которые я похоронила три года назад.
Они смотрят прямо на меня.
Глава 18
Эстер
Во мне — два чувства. Только два. Они не смешиваются. Стоят по разные стороны грудной клетки, как два зверя, готовые разорвать друг друга.
Первое это ярость. Не та, что бушует, а та, что жжёт изнутри, будто в горле застрял раскалённый уголь. Пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони слишком резко, почти с облегчением. Хочется схватить его за волосы — не нежно, не по-дружески, а прямо дернуть, прижать его лоб к краю бассейна и кричать: «ЗА ЧТО? За что уехал? За что исчез? За что бросил меня одну с этой болью, которая не уходила месяцами?»
Я помню, как тогда не могла спать. Как хваталась за любую игру, любой шум, любую ерунду — лишь бы не думать. Как плакала в душе с включённой на полную водой, чтобы никто не слышал. А он? Он молчал. Три года ни слова.
Но второе чувство — пустота. Не спокойствие, не равнодушие. А именно выжженная пустота, как после пожара, когда от дома остаются только обугленные балки. Я тогда истощила все эмоции. Выплакала, выкричала, вымотала себя до состояния, где даже боль — уже не боль, а просто фон. Сейчас я не чувствую к нему ненависти. Не чувствую любви. Не чувствую даже тоски.
Я чувствую — разрыв. Как будто часть меня всё ещё ждёт его ответа, а другая давно похоронила эту надежду.
Он улыбается. Та самая улыбка. Та, что раньше заставляла моё сердце биться быстрее, даже когда мы просто сидели на крыльце и ели мороженое. Но сейчас она похожа на улыбку Кюла — дерзкая, уверенная, почти театральная.
И это раздражает.
Потому что я не знаю, кто он сейчас: Люк, которого я знала? Или просто красивый незнакомец с зелёными глазами?
Раньше я бы заметалась. Сжала бы губу зубами до крови. Запустила бы пальцы в волосы. Начала бы загибать и разгибать пальцы — один, два, три, четыре — чтобы вернуть контроль над телом, над мыслями, над дыханием. Я бы дрожала. От страха, от желания, от боли. От всего сразу.
Сейчас же этого нет.
Тело натянуто, как струна, но внешне полное спокойствие. Я научилась. За три года научилась прятать всё под маску «всё нормально».
Поворачиваюсь к Лире.
Она снова что-то говорит, голос дрожит, глаза блестят. Решила заарканить? Забирай.
— Это Люк, — говорю ровно и холодно, как будто представляю обычного незнакомца на улице.
Она замирает. Всё лицо — шок. Ещё бы.
Я не жду. Просто иду. Шаг. Второй. К дому. К спасению.
— Эстер.
Его голос. Только два слога. Но всё тело реагирует: ладони становятся влажными, в висках чувствую стук, в животе — лёгкое подташнивание от адреналина.
Мозг орёт: «Беги! Не смотри! Не слушай!» Но ноги — будто вросли в землю.
Не оборачиваюсь. Я не жду, что он пойдёт за мной.
Но он идёт.
Он почти не изменился. Да, тело другое. Резкое, мускулистое, вода стекает по спине, по пояснице, по бёдрам. Но движения — те же. Лёгкие. Уверенные. Как будто он знает, что мир крутится вокруг него. Хотя раньше он этого совершенно не замечал.
А я — растеряна.
В детстве мне было плевать, что он пухлый. Мне нравилось, как он смеялся. Как защищал меня. Как говорил: «Ты — огонёк, Эстер. Не гасни».
Теперь я взрослая. Гормоны шумят в крови. Если Коул — сила, стабильность, надёжность… То Люк — хаос, искра, падение. А раньше для меня всё было наоборот.
И я боюсь смотреть на него, потому что не хочется выпускать чувства вновь. Да и впускать Люка в свою жизнь мне так же не хочется.
— Эстер.
Оборачиваюсь.
Сжимаю челюсти. Заглушаю девочку внутри — ту, что всё ещё хочет заплакать, броситься к нему, спросить: «Почему? Почему ты не вернулся раньше?»
Включаю Эс. Холодную, сдержанную, недоступную.
— Люк.
Выходит почти идеально. Голос ровный, руки — по швам, дыхание — под контролем.
Но внутри меня словно проносится огненный шар.
Бросаю взгляд за его спину. Дина чуть опускает очки. Смотрит. Подмигивает.
Отлично. Теперь мы — цирковые зверюшки.
Лира всё ещё стоит на том же месте, будто её вырвало из реальности. Да, это он. Да, я в шоке. Но теперь это не имеет значения.
Он протягивает свёрток. Бумага шуршит. Я беру и разворачиваю. Сертификат на прыжок с парашютом.
Он помнит?
Помнит, как мы в четырнадцать моих лет сидели на крыше и мечтали: «Когда-нибудь мы прыгнем вместе».
Я тогда сказала: «Ты поймаешь меня, даже если я упаду».
Он ответил: «Всегда буду ловить, огонёк».
А вот и не поймал.
Сейчас я кладу сертификат в сумку. Поднимаю подбородок. Смотрю ему в лицо — не на грудь, не на плечи, не на эту проклятую воду на коже. Иуда. Специально не надел футболку?
— Что-то ещё?
— Нет. Не против, если я останусь на ужин?
— Нет. Ты же часть семьи. Если, конечно, не забыл.
Голос чуть дрожит на последнем слове. Я ловлю себя на этом и злюсь. Злюсь на слабость. На то, что он всё ещё может заставить меня чувствовать так сильно.
Дискомфорт жжёт под кожей, как сыпь. Я хочу уйти. Хочу забраться в комнату, упасть лицом в подушку и орать — долго, хрипло, до полного опустошения. Но не могу. Потому что он смотрит. Если сейчас быстро убегу, поймёт, что до сих пор мне не безразличен.
