не вовремя она явилась.
– Гош. Ты когда начнешь смотреть вокруг?
– Солнце, асфальт, бордюры, шлагбаум. Я и так все вижу.
– Я не об этом же, ну!
– А о чем?
– О том, что пора замечать главное. Кроме твоей работы есть много чего еще. Посмотри внимательно.
Я едва сдерживаю порыв обернуться к выходу. Афина точно ушла? И нет, мне не все равно, очень бы не хотелось, чтобы она видела меня с Кристиной. Это сложно объективно себе растолковать, но как есть.
Сую руки в карманы. Начинаю горячиться.
– Я обедать шел. Ты планировала составить мне компанию?
– Я бы с радостью.
А я вот что-то не очень… но вместо этого выдавливаю короткое:
– Тогда пошли.
– Гош, – Кристина дипломатично влезает не в свое дело, настороженно ожидая ответа. С места не двигается. – А эта девочка… новенькая? Я от тебя про нее никогда не слышала.
Если положить руку на сердце, мне жаль каждую секунду ускользающего времени. Но от Кристины вот так просто отмахнуться тоже не могу.
– Да. Теперь мы можем идти?
– Конечно. А вы… вы часто ходите вместе на обед?
– Кристин, это допрос?
– Нет. Но я не могу не поинтересоваться. Прекрасно осведомлена о том, как проходит твой обед. Либо у компьютера быстрый перекус, либо с нужными людьми переговоры, где еда занимает не первое и даже не второе место по необходимости. А сейчас… с сотрудницей?
Что мне на это ответить? Она права на все сто.
– Мне есть что с ней обсудить. На этом все?
– Ладно, не заводись, пойдем.
С Кристиной мы вместе около года. Она сильная. Разумная. Правильная. Умеет сглаживать острые углы. Очень мало моментов было, когда эта независимая женщина меня раздражала. Но сейчас – именно такой.
В ресторан мы приезжаем быстро. С заказом тоже не медлим.
– Гоша, – начинает Кристина, когда официант оставляет нас наедине. – Ты последнее время вечно на взводе. Устал. Возьми ты отпуск. Неделя-полторы. Ничего с заводом не случится. Ян тебя подстрахует.
– В его обязанности это не входит.
– В твои тоже много чего не входит, но ты…
– Кристин, – обрываю ее резко. С нажимом. – Я разберусь.
Она поджимает губы. Недовольна.
– Так нельзя.
– У всех своя работа.
– Гош, – продолжает она уже мягче, накрывая ладонью мои сцепленные в замок пальцы, – может быть, работы в твоей жизни потому и много, что чему-то другому в ней попросту не хватает места?
– На что ты намекаешь?
Открыто она не скажет. Она знает, что я ее не держу. Она знает, что я никого не держу. Единственная женщина в моей жизни, которую я пытался заставить хоть немного задержаться, в конечном итоге ушла. Теперь я пасс. Далось оно мне все.
– Давай ты возьмешь выходные. Нормальные. Полноценные. Съездим куда-нибудь.
– Нет.
Тяжкий вздох раздражает меня еще больше.
– Почему?
– Давай каждый из нас сам будет решать, когда ему брать выходные и как их проводить. Я же тебя не уговариваю. Не настаиваю.
Эта дистанция нужна нам обоим.
– А я бы не расстроилась…
Мой подозрительный взгляд цепко хватается за яркую надежду на благородном лице. Неужели? Теперь эта дистанция нужна только мне?
– Когда мы познакомились, ты поставила условие. Никаких обязательств. Никаких чувств. Не лезем друг в другу в душу. Соблюдаю я. Соблюдай и ты.
– Ты не чужой мне человек, чтобы бесконечно смотреть, как ты закапываешься работой и света белого не видишь. Рано или поздно это на тебе скажется.
– Я привык решать проблемы по мере их поступления.
– Ты даже сейчас нервный.
Возможно. Потому как я рассчитывал не с Кристиной вести светскую беседу.
– Что поделать.
– Тебе не нравится, что я здесь?
– Ты знаешь ответ.
Заказанные блюда приносят как нельзя вовремя. У Кристины есть шанс съехать с неприятной для нее темы, а я вполне могу предоставить ей такую возможность.
Эта женщина потрясающая. До кончиков ногтей. Эффектная, привлекающая внимание. Рациональная и вдумчивая. Она сама себя сделала. Но Кристина слишком… привыкла командовать. Делает это искусно, только в последнее время слишком уж упорствует. И меня это раздражает. Ее в моей жизни становится слишком много, а я предпочитаю умеренность.
На телефон приходит оповещение с почты. От Афины! Ух. Она уже сбросила мне перевод. А вроде должна была идти обедать.
Сложно себе признаться, но я ищу встречи с ней. Звонок, письмо. Любая возможность контактировать. Использую что угодно. Она же, как назло, абсолютно все встречает с лютым спокойствием.
А что? Я разве надеялся, что будет как-то иначе? Что она жалела? Что не забыла? Да чушь же собачья!
И я забыл. Совершенно.
И то, какая она очаровательная. И волосы ее, так откровенно путающиеся в кулаке, и испепеляющий взгляд. Глаза бездонные. Искренние. Чистые. Доверчивость и наивность. И то самое ощущение, когда хочется все ради нее.
Да забыл давно уже!
И слова ее, те самые, что жалят похлеще колючей проволоки. Про пустышку. Эгоиста. Про то, что она ошиблась во мне. Про то, что разглядела нечто большее, чем есть на самом деле. Все это я уже забыл.
Только имя ее отчего-то въелось в подкорку, запомнилось. Обожгло в свое время так, что заживало долго. И даже до сих пор острым разочарованием как-то немного царапает. А остальное – нет. Да и что там за месяц запомнить можно? Колдовские глаза черные, как у колдуньи? Как смотрела с нежностью? Отрезвление зыбкое? Губы податливые, на которых имя мое дрожит? Талию осиную? Запястья тонкие? И хрупкая вся такая, маленькая. Прижать так к себе хотелось покрепче, а раздавить страшно было. Моя ручища – как ее голова.
А в остальном… там и помнить-то нечего.
Она не единственная девственница, что мне встретилась.
Правда, остальных даже имена смазались. А этой же… занозы… запомнилось.
– Мне кажется, ты меня не слышишь.
Воспоминания разбиваются о недовольство в женском голосе, и я поднимаю голову.
– Что?
– Я предложила съездить в субботу к моим друзьям. Загород. Бассейн. Теплый уютный вечер. Все как ты любишь.
Да я, собственно, такое и не любил никогда особо. Я больше по шумным энергичным вечеринкам был. Сейчас и правда как-то устал. Хочется книгу в зубы и головой на подушку. И чтоб тонуть во взгляде, полном нежности. Уютном. Чистом. Искреннем.
Ловлю женский взор, полный неудовольствия и протеста. И незамаскированного ожидания. Ну и надежда где-то там мелькает на дне зрачков. А глубины-то нет. Так, чтоб засасывало. Чтоб тонуть, чтоб остатки кислорода, как осколки, впивались в легкие, рассекая грудь. А ведь у меня такое было. Однажды. Только однажды. И я же точно знаю,
