опускается на одно колено перед крошечной, безымянной могилкой.
Прямо в грязь. ПОд проливным дождем.
— Я знаю, каково это, — голос Джареда ломается, превращаясь в болезненный шепот. — Быть ребенком, чья боль вызывает у собственных родителей только отвращение и ненависть.
Он поднимает голову, подставляя лицо ледяным каплям.
— Моя собственная мать смотрела на мои мучения и видела в них угрозу. Она боялась, что это проклятье перекинется на остальных членов рода. Поэтому, как только лекари и маги развели руками, сказав что не могут развеять мое проклятье, она вытащила меня на самый верх башни и попыталась сбросить вниз. Чтобы «очистить кровь рода».
Для меня эти слова — как удар под дых.
Я перестаю дышать.
Весь тот жуткий образ безжалостного тирана и монстра рушится прямо на моих глазах, разлетаясь в мелкую пыль. Я больше не вижу перед собой жестокого хищника, похитившего меня.
Я вижу преданного, искалеченного маленького мальчика.
Ребенка, которого пыталась лишить жизни собственная мать, и которому пришлось стать самым страшным чудовищем в этом мире, просто чтобы выжить.
— Этот мальчик не выжил, — Джаред опускает тяжелую ладонь на мокрый камень могилы. — А я — выжил. И стал таким же монстром, как те, кто меня окружал.
— Но почему... — всхлипываю я, пораженная этой жуткой правдой. — Почему она солгала отцу? Почему сказала, что вылечила его и он сбежал?
— Потому что это был её единственный шанс выжить, — глухо отвечает он, глядя на землю. — Если бы этот садист узнал, что она отравила своего брата, лишив его любимой груши для битья — он бы забил её насмерть в том же подвале. Или сдал бы страже как отравительницу.
Пазл в моей голове складывается с оглушительным, жутким стуком.
— Она думала, что эта ложь спасет ее... — в ужасе шепчу я, прикрывая рот ладонью. — Но вместо этого... ее отец понял, что «лекарство» от благородной болезни стоит золота. Он понял, что может это продать.
— И он продал ее мне, — Джаред поднимает на меня потемневшие, полные боли глаза. — А она не противилась уезжать со мной, потому что это было лучше, чем остаться с отцом-монстром.
Мой мозг врача мгновенно ставит диагноз: тяжелейший ПТСР. Сломанная психика жертвы домашнего насилия, попавшей в новый, еще более страшный капкан.
— Она не скрывала от тебя секрет... — меня душит глубокая, пронзительная жалость к бедной девушке. — У нее его просто не было. Но она знала: как только ты поймешь, что лекарства нет, что все это обман... ты ее убьешь. И поэтому она сбежала.
Джаред зажмуривается. Его челюсти сжимаются так сильно, что я слышу хруст.
Осознание этой страшной правды бьет по нему с сокрушительной силой.
Джаред не кричит. Он не заламывает руки в приступе картинного раскаяния.
Он медленно поднимает голову.
В его потемневших, золотых глазах плещется такая пронзительная, темная и глубокая боль, что у меня сжимается сердце.
— Если бы я только знал... — хрипло, едва слышно произносит он, глядя сквозь меня. — Я не видел в ней испуганную девочку. Я видел лишь запертый сундук с моим лекарством. Я был абсолютно ослеплен болью и страхом стать тем самым чудовищем, которым всегда видела меня родная мать.
Он переводит взгляд на грязный, размытый дождем холмик.
— Я давил на нее. Угрожал, — слова даются ему с трудом. — Я думал, она бросает мне вызов. Я смотрел в ее глаза там, в комнате, и видел дерзость и упрямство, тогда как на самом деле это был лишь страх и злость на отца, на то, через что он заставил ее пройти. Теперь я понимаю, почему она так отчаянно твердила, что лекарства нет. Но уже поздно… Моя слепота сломала ее окончательно. И едва не сломала тебя.
Его взгляд снова возвращается ко мне, обжигая чувством вины.
Он делает судорожный вдох.
Вода стекает по его лицу, смешиваясь с чем-то, что драконы никогда не показывают простым людям.
— Это мой грех, — Джаред произносит это как приговор самому себе. Тяжело, бесповоротно, принимая всю ответственность. — И я не смогу его искупить. Но я клянусь своей кровью: я больше никогда не позволю своей тьме испортить жизнь кому-либо. Особенно тебе.
В этот момент в моей душе происходит окончательный, бесповоротный слом.
Когда минуту назад Джаред сказал, что он «боялся стать чудовищем», я вдруг кристально ясно поняла разницу. Настоящее чудовище — это отец Эолы.
Человек, сломал жизнь своим детям, который продал дочь, а сейчас мирно спит пьяным в теплом доме.
А Джаред… Джаред находит в себе силы взять на себя вину.
Более того, он ставит меня на пьедестал, признавая свои ошибки.
Именно это осознание заставляет меня сделать то, чего я сама от себя не ожидала.
Я делаю шаг вперед.
Сама, добровольно, я протягиваю дрожащую руку и накрываю его огромную, сжатую в кулак ладонь своей.
Джаред резко вздрагивает от моего прикосновения, словно от удара электрическим током.
Он инстинктивно пытается отдернуть руку — жест хищника, который внезапно почувствовал себя недостойным этого. Но я не позволяю ему отстраниться.
Я сжимаю пальцы крепче, удерживая его ладонь в своей, передавая ему свое тепло, свое прощение и свое понимание.
Его глаза расширяются, он смотрит на наши сплетенные руки так, словно видит чудо.
Мы некоторое время просто молчим, глядя друг на друга под этим проливным дождем и в этот момент мы оказываемся ближе друг к другу, чем когда либо.
— Барон… что ты сделал с бароном Эшвордом? — наконец, нахожу в себе силы спросить я.
— О, я подготовил для него достойное наказание! — в глазах Джареда снова вспыхивает яростное пламя.
Глава 100
Мы входим в особняк.
Контраст между холодным мокрым парком и и этим домом бьет наотмашь. Внутри тепло, но воздух спертый, пропахший кислым вином, старостью.
В гостиной, прямо за дубовым столом, спит Граф Эшворд.
Пьяный в стельку, он храпит, ничего не замечая вокруг себя. Вокруг него валяются десятки пустых бутылок — выпивки, купленной на деньги Джареда, которые барон выручил за продажу дочери.
Джаред отпускает мою руку. Его аура мгновенно меняется.
Раскаяние уходит, уступая место холодной, смертоносной ярости.
Он подходит к столу и одним грубым, безжалостным рывком швыряет Эшворда на пол.
Старик с грохотом падает, сбивая стулья.
Он сонно мычит, пытаясь сфокусировать мутный взгляд, но когда видит возвышающегося над ним
