клубы сцен Детройта, Чикаго и Нью-Йорка.
И все же миф и реальность рейва до сих пор не дают покоя этой музыке — даже тем микросценам, которые открыто противопоставляют себя ее популизму. Как бы «мы» ни спорили о будущем пути этой музыки, именно «рейв» заставляет нас говорить друг с другом. Это отчетливо видно по успеху британского танцевального фестиваля Tribal Gathering. Само его название признает балканизацию пострейвовой культуры, даже когда он пытается воскресить утраченное единство, собирая воедино разбредшиеся племена.
В 1996 году Tribal Gathering преподносился как преемник рок-фестиваля Гластонбери, который в тот год не проводился. Но на Гластонбери все эти уличные представления и базары — лишь второстепенное дополнение к главной арене, где собирается более пятидесяти тысяч человек, чтобы посмотреть на выступления хедлайнеров. Для тридцати тысяч посетителей Tribal Gathering этот опыт был куда более фрагментарным. В 1996 году TG предлагал семь огромных цирковых шатров на любой вкус: Nexus для джангла и хэппи-хардкора, Planet Cyberpunk для убойного техно, Astral Nuts для евротранса, Tribal Temple для гоа-транса, Planet Erotica для хауса и гэриджа, Planet Phunk для трип-хопа. Каждый из этих шатров был примерно одинакового размера. Даже самый большой из них, Starship Universe (вмещавший 6500 человек), и близко не был смысловым центром Tribal Gathering, несмотря на свой состав участников из любимцев публики, кроссовер-проектов и разрушителей жанровых границ, таких как Leftfield, Black Grape, Карл Кокс и Джош Уинк.
Децентрализованная структура Tribal Gathering — единственный разумный способ примирить идеал мегарейва с тридцатью тысячами человек в чистом поле, двигающимися под один и тот же бит, и пострейвовую реальность разрушенного консенсуса, несовпадающих целей и принципа «каждому свое». В последующие годы шатров, без сомнения, будет становиться все больше и больше по мере дробления поджанров. (Действительно, в 1997 году хэппи-хардкор получил собственный шатер, отдельно от джангла; сколько времени пройдет, прежде чем у транскора — подстиля хэппи-хардкора — появится свой собственный навес?)
Прогуливаясь от шатра к шатру той майской ночью 1996 года, я задавался вопросом: братались ли собравшиеся племена или просто соседствовали друг с другом? Вокруг слонялось немало «нейтралов», но казалось столь же вероятным, что большинство людей тяготели к своим и зацикливались на своей конкретной дозе наркотиков и технологий. Трудно было представить, чтобы кто-то из хардкор-тусовки в шатре Nexus сошел со своей накатанной колеи, чтобы проверить, что там гоа-рится в Tribal Temple, или наоборот. Самым странным в этом событии было то, что гоа-трансеры могли бы насладиться аналогичным составом диджеев на обычных гоа-вечеринках вроде Return to the Source примерно за полцены, и без необходимости тащиться за сорок миль; джанглисты и хэппи-хардкорщики точно так же могли бы послушать столь же звездный состав диджеев на мероприятиях вроде World Dance. Дополнительные 15 фунтов, которые заплатил каждый, были, по сути, данью уважения мифу о рейве, живой мечте о единстве в многообразии. Они субсидировали ритуальную реконструкцию чего-то давно утраченного, но все еще по-своему важного.
В Великобритании накануне десятой годовщины эсид-хауса ощущается наследие и масштаб достижений, чувство в духе «какое же это было долгое и странное путешествие». Повсюду царит ностальгия (хотя согласия по поводу того, когда именно был этот утраченный золотой век, нет: то ли в 1988–1989-м, то ли в 1991–1992-м, то ли вообще в 1994-м, когда прорвался джангл). Эта ностальгия выражается в двойных и тройных CD-компиляциях классики хауса и хардкор-гимнов, в рейвах «Назад в 92-й» и вечеринках в стиле «олдскул». Составляются генеалогические древа, формируются каноны и контрканоны, накапливаются исторические знания и хроники.
В Америке ощущения совсем другие. Рейв-сцена неуклонно растет, но, похоже, зависла в режиме ожидания. Широко разрекламированная «революция электроники», возможно, и станет тем самым давно откладывавшимся прорывом сцены в массовое сознание, но, скорее всего, она окажется навязанным сверху корпоративным феноменом, ориентированным на группы, а не на диджеев, и хитроумно дистанцированным от порочащей связи с наркотиками.
У меня есть любимая теория: жизнеспособность поп-жанра обратно пропорциональна количеству написанных о нем книг. По сравнению с тысячами биографий, сборников эссе и критических обзоров, забивающих артерии рока, лишь горстка книг (включая академические труды) посвящена танцевально-наркотической культуре — и это несмотря на то, что в Европе она уже почти десять лет остается доминирующей формой поп-музыки. Полагаю, из-за этой теории обратной пропорциональности мой собственный труд становится одним из первых гвоздей в ее гроб. Но пройдет еще очень, очень много времени, прежде чем эта музыка окажется мертва и похоронена, мумифицированная как музейный экспонат вроде рок-н-ролла. До создания Зала славы рейва еще пара десятков лет. Спустя десять лет эта культура — называйте ее рейвом, техно, электронной танцевальной музыкой, как угодно — все еще кажется невероятно живой. Она только-только входит в пору своего расцвета; внутренние революции и перестройки вроде панка наверняка еще впереди. Если этот конкретный момент и кажется паузой, чтобы перевести дух, то лишь потому, что впереди еще так много всего.
19 ТРАНС-МИССИЯ
Возрождение транса в конце девяностых
Девушка покрывает лицо и руки флуоресцентной краской, затем поворачивается, чтобы полюбоваться своей работой в светящихся лучах ультрафиолетовой лампы. У ее парня, танцующего неподалеку, — самурайский пучок на макушке, бритый череп, усыпанный фосфоресцирующими зелеными пятнами, и бородка как у сатаниста. За их головами, на скалах, нависающих над поросшим травой танцполом, виднеется нечто, похожее на брачный танец двух гигантских светлячков. Если приглядеться в темноте, эта брачная хореография при ближайшем рассмотрении оказывается похожими на семафор движениями пары огромных зеленых светящихся палочек — ими размахивает длинноволосый хиппи, затаившийся под пологом джунглей.
Дело происходит на отдаленной ферме в глубине густо заросших лесом холмов Пуэрто-Рико, а само мероприятие — El Cuco, трехдневный фестиваль психоделического транса, организованный нью-йоркским промоутером Tsunami. Псай-транс представляет собой хардкор-андеграундный полюс широкого спектра транса. От рейверов нового поколения, забивающих под завязку такие суперклубы, как шеффилдский Gatecrasher, до рейвов в полнолуние в пустынях Южной Калифорнии — в последние несколько лет девяностых транс пережил триумфальное возрождение, став самой популярной и повсеместной формой электронной танцевальной музыки в мире. В Германии транс служил саундтреком к ежегодному берлинскому Love Parade — миллионному уличному карнавалу, настолько признанному мейнстримом, что ведущие политики закрывали глаза на открытое употребление экстази и соперничали друг с другом за право ассоциироваться с этим событием. В Израиле транс был еще популярнее, но вызвал противоположную реакцию — панику в СМИ по поводу молодежной контркультуры, слишком погрязшей в наркотиках и декадансе, чтобы защищать страну
