как попсовую дешевку, несерьезную и лишенную «глубины» в сравнении с минимал-техно и драм-энд-бейсом. Люди, эмоционально и интеллектуально дорожившие такими понятиями, как «субкультура», «андеграунд», «хардкор» и т. д., обычно характеризовали дух транса как кроткий и пресный, лишенный остроты. И в стереотипе о фанате транса как о белом аполитичном представителе среднего класса, не желающем иметь дело с «городскими» (кодовое слово для «черных») элементами танцевальной культуры, безусловно, есть доля правды. Осознанно или нет, продюсеры транса отсеяли как элементы чернокожего гей-диско из хауса, так и неотёсанную жесткость хардкора, заимствованную из хип-хопа и регги.
Это музыкальное сглаживание углов, казалось, шло параллельно с корпоративизацией танцевальной культуры. Хаос рейв-сцены начала девяностых, бывший анархо-капиталистическим и балансировавший на грани криминала, постепенно сменился профессиональной и сверхприбыльной клубной индустрией. Походы на рейвы в 1988–1992 годах часто были делом рискованным и с равным успехом могли обернуться как непредвиденными приключениями, так и какой-нибудь катастрофой. Но британские суперклубы вроде Cream и Gatecrasher, где правили прогрессив и транс, были эффективными и хорошо организованными пространствами, спроектированными для гарантированного удовольствия. В результате вы получали ровно то, за что заплатили, — и ничего сверх того. «Прибавочная стоимость», которую давало участие в рейв-андеграунде, исчезла. Странно то, что у нового поколения клабберов потребительская этика «качественного отдыха», предлагаемая суперклубами, вызывала огромную преданность. Они настолько сильно отождествляли себя с этими мини-корпорациями, что наносили на свои тела логотипы брендов — татуировки с символом Cream или геральдическим британским львом Gatecrasher.
Базировавшийся в Шеффилде клуб Gatecrasher стал символом новой транс-культуры во всей её амбивалентности. Слоган клуба «Лидеры рынка повседневной одежды для полного отрыва» (Market Leaders in Having-It-Right-Off Leisure Ware) обыгрывал их корпоративный имидж. «Отрыв» (Having it) означает безудержный гедонизм с глотанием таблеток и диким угаром на танцполе; слоган про «одежду для полного отрыва», хоть и был забавной шуткой, показывал, как некогда андерграундная наркокультура превратилась в почти легальную индустрию мейнстримного досуга. Тем не менее, некоторые комментаторы приветствовали новое поколение безумно одетых рейверов, заполнявших Gatecrasher и подобные ему транс-ориентированные британские ночные клубы вроде Sundissential и Godskitchen, как мощное омоложение британской танцевальной культуры, даже как «революцию». Танцевальная журналистка Бетан Коул шла в Gatecrasher настроенной скептически, но была потрясена пылом и безумным креативом публики, которая называла себя «детками Gatecrasher» (Gatecrasher kidz), «психами» (mentalists) или «шизиками» (nutbags) и выработала собственный стиль, сочетавший элементы рейва, нового романтизма восьмидесятых, киберпанка и карнавальной атмосферы костюмированных вечеринок Ибицы. Детки из Gatecrasher обожали высокотехнологичные гаджеты, светящиеся футболки Cyberdog, игрушечных роботов, Телепузиков — всё футуристическое, блестящее и радующее глаз под кайфом. «Многие ребята разрисовывают лица ярко-синей или оранжевой краской, по-детски примитивно», — вспоминала Коул. «Парни ставят волосы дыбом, крася их в синий и зеленый. И они активно взаимодействуют с диджеями, поднимая гигантские баннеры или передавая записки». Прогуливаясь по клубу, добавляла она, «испытываешь жутковатое ощущение, будто всё вокруг тебя движется: тусовщики с перчаточными куклами и светящимися палочками, со световыми пистолетами и лазерными указками, которыми они пишут всякую всячину в воздухе. Во всем заведении чувствуется пугающий накал — по-детски невинный, но в то же время густо замешанный на наркотиках. Чувствовался этот пригородный запах кондиционера для волос Pantene, смешанный с химическим душком наркотиков, выходящих с потом через кожу».
Название Gatecrasher также стало синонимом таблеток «Мицубиси». Когда таблетки с высоким содержанием МДМА снова оказались в изобилии, тусовщики из Gatecrasher и завсегдатаи других подобных клубов по всей Европе ухватились за возможность обожраться качественным экстази. «Многие из этих крэшеровских деток были реально уделанными», — отмечала Коул. Действительно, на баннерах, которые держали ребята, часто красовались лозунги «Опять в хлам!» (Fucked Again!) и «Много не бывает!» (Never Too Many!). Некоторые шизики выбривали логотип «Мицубиси» на затылке, рисовали его на теле боди-артом и даже набивали в виде татуировок. Другие выкладывали слово «Mitzis» («Мицу») яркими пластиковыми буквами из детского конструктора, прикрепив их прямо к голове!
Поскольку экстази вызывает избыток любви и воли к вере, огромная часть этой энергии в итоге фокусируется на диджее. Этот синдром вызванного экстази поклонения когда-то вознес божественных суперзвезд первой волны рейва вроде Саши и Окенфолда, а теперь создал новый пантеон любимчиков публики, таких как Толл Пол, Джадж Джулс и Пол ван Дайк. «Когда Пол играл на бис в конце одного из своих шестичасовых сетов, мы с друзьями подняли плакат "Ван Дайк — Бог", где каждое слово было написано на отдельном листе формата А4», — рассказывал мне завсегдатай Gatecrasher, который проехал 124 мили из своего родного Престона, чтобы попасть в клуб. Хотя сам ван Дайк отрицал связь своей популярности со всплеском популярности «Мицубиси» и утверждал, что никогда не пробовал экстази, наивно-сентиментальные мелодичные рефрены и мерцающие текстуры таких треков, как его великолепный ремикс на «1998» дуэта Binary Finary, ложились на МДМА-трип как влитые.
Первая волна экстази-взрыва была сумбурной и хаотичной; её ошеломленные участники создавали новую культуру прямо на ходу, импровизируя и действуя по обстоятельствам. Отличие вызванного «Мицубиси» возрождения транса — и причина, по которой оно не могло стать революцией, — заключалось в том, что к этому моменту уже существовали социально-экономические механизмы для направления и эксплуатации этой энергии. Звучание прогрессива и транса, рассчитанное на «большие залы» (big room), с их аудиовизуальной пиротехникой и выверенными до секунды кульминациями, наглядно показывает, как взрывная энергия рейва была загнана в рамки клубной индустрии. Звук становится зрелищем; танцоры превращаются в псевдоучастников. Тот факт, что даже нелегальная инфраструктура европейской клубной культуры — подпольные лаборатории и крупные наркоторговцы — осознала, что единственный способ спасти угасающий престиж экстази заключается в выпуске «качественных» таблеток, надежного продукта, способного конкурировать с другими наркотиками вроде кокаина, лишь укреплял ощущение, что рейв превратился в большой бизнес.
Люди, которые ненавидят транс, часто обвиняют его в отсутствии «фанка» или «соула» — по сути, в том, что он слишком «белый». Обвинение в отсутствии фанка практически неоспоримо. Уходя своими корнями в евродиско Джорджо Мородера с его ритмической сеткой из ровных, акцентированных ударов «четыре в пол» и работающих как часы секвенсорных пульсаций, транс создает ощущение стремительного движения по свободному от трения звуковому ландшафту. Однако критика по поводу «бездушности» несколько несправедлива.
Обычно мягкий в общении ван Дайк выказал легкое раздражение, когда я предъявил ему это обвинение в отсутствии «души»: «Когда люди говорят о "соуле", они имеют в виду чернокожих, музыку, которая вышла из блюза. Но у нас, европейцев, тоже есть душа — у меня есть сердце, у
