он изменил отношение и возродил завышенные ожидания конца шестидесятых относительно того, на что способна музыка (изменить мир). Хотя рейв как музыка изначально ничем не отличался от того, что крутили в клубах, рейв как субкультура перевернул с ног на голову все основополагающие принципы клубного мира: рейв был антиэлитарным, антиснобским, ратовал за всеобщую вовлеченность и абсолютную свободу самовыражения. В конце концов, этот дух, этот новый субкультурный контекст изменил и саму музыку, породив хардкор, джангл, транс, габбу и все прочие гибридные мутации чертежей Детройта и Чикаго. Для меня идея и идеал
рейвинга — массового единения, коллективного безумства — кажутся ключевыми. Когда танцевальные субкультуры отказываются от тотального безумия рейвов и «возвращаются в клубы», мой энтузиазм угасает.
Британский хаус-мейнстрим не только отстранился от психоделического, фрикбитового элемента рейва — шума, агрессии, риффов, юношеского безумия, истерии, — но и отрекся от контркультурного утопизма рейва. Хаус-клубы теперь представляют собой высокотехнологичную индустрию досуга, предлагающую платежеспособному клиенту возможность погрузиться в способствующую употреблению веществ, сенсорно насыщенную среду ультраяркого звука и визуала. Для участия не требуется никаких жертв, кроме финансовых; никаких последствий для повседневной жизни, кроме похмелья после наркотиков. Как выразился покойный Гэвин Хиллз: «Культура экстази похожа на видеомагнитофон: это развлекательное устройство, вещь, которую вы используете ради определенной дозы удовольствия. Клубная структура сейчас напоминает структуру пабов — она просто заняла свою нишу в нашем обществе».
Она также играет роль в экономике. Танцевальная звукозапись и индустрия ночных клубов приносят огромные суммы налогооблагаемых доходов. Крупные «суперклубы» вроде Ministry of Sound, Cream и Renaissance ближе к корпорациям, чем к традиционному представлению о клубных промоутерах; это предприятия со штатом сотрудников, ведомостями по заработной плате, нормой прибыли и долгосрочными стратегиями расширения и диверсификации, включающими мерчандайзинг, фирменные CD-компиляции, спонсорские сделки и даже экспорт своей легендарной атмосферы в другие города в виде «клубных туров». Наряду с корпоративными клубами, другими крупными бенефициарами танцевальной культуры являются диджеи высшей лиги — такие как Саша, Джереми Хили, Карл Кокс, Пит Тонг, Джадж Джулс, Джон Дигвид и Пол Оакенфолд, — которые берут гонорары в районе 1000–2000 фунтов стерлингов за двух-трехчасовой сет. Благодаря «гостевой диджейской сети», связывающей разовые коммерческие мегарейвы и суперклубы, эти диджеи по выходным могут отыграть по несколько сетов за ночь. Добавьте к этому выступления в середине недели, а также все остальные источники дохода (микс-CD, создание треков, радиошоу, ремикширование поп-групп), и станет ясно, что некоторые из этих ребят, должно быть, близки к тому, чтобы стать диджеями-миллионерами.
Помимо налоговых поступлений, генерируемых танцевальной индустрией, клубно-рейвовая культура внесла свой вклад — наряду со взрывом брит-попа и ретро-гитарных групп вроде Oasis — в глобальное восприятие того, что «Англия снова свингует». Несмотря на это, отношение истеблишмента к клубно-рейвовой культуре остается крайне противоречивым. Как консервативное правительство Джона Мейджора, так и сменившие его лейбористы продолжили войну против рекреационного употребления наркотиков. После того как в 1996 году в СМИ и обществе поднялась волна возмущения из-за смертей от экстази, член парламента Барри Легг разработал законопроект о лицензировании развлекательных заведений (в контексте злоупотребления наркотиками). Принятый незадолго до падения тори в мае 1997 года, этот закон наделил местные советы и полицию полномочиями закрывать ночные клубы, если есть подозрения, что в их помещениях употребляют наркотики. Учитывая повсеместное употребление экстази, амфетамина, кислоты и марихуаны (опрос организации Release, проведенный в ночных клубах в 1997 году, показал, что 97 процентов британских клабберов пробовали наркотики, а чуть менее 90 процентов планировали принять какое-либо запрещенное вещество в тот вечер), этот закон должен был бы привести к закрытию буквально каждого танцевального заведения в Великобритании.
Если бы политический истеблишмент взглянул на вещи более реалистично и цинично, он мог бы прийти к выводу, что рекреационное употребление наркотиков — это не просто укоренившийся элемент британского общества, а его необходимая составляющая. Культура экстази — полезный способ рассеивания напряжения, порождаемого наемным рабством и неполной занятостью; это агент социального гомеостаза, поскольку пропитанная всеобщей любовью атмосфера клубов и рейвов каждые выходные предлагает молодежи своего рода временную утопию, тем самым полностью уводя идеализм и недовольство с политической арены. «Я считаю, что если бы не экстази, в этой стране уже давно произошла бы революция», — заявлял Максим Реалити из The Prodigy еще в 1992 году; и хотя он явно намеревался похвалить MDMA, другие могли бы истолковать это высказывание как обвинительный приговор.
Ирвин Уэлш, «рейв-писатель» и икона «химического поколения», осмысляет эту идею экстази как контрреволюционной силы в своей повести «Умник» (из сборника «Эсид-хаус»). Левый активист пытается завербовать Брайана, самого автобиографичного героя Уэлша. «Я думаю: что я могу сделать, реально сделать для освобождения рабочего люда в этой стране, на который насрали богачи и который приговорен к политическому бездействию из-за рабской зависимости от реакционной, полумертвой и при этом все еще непроходной Лейбористской партии?» — размышляет Брайан. «Ответ — оглушительное "ни хера". Рано вставать, чтобы всучить парочку [политических брошюр] в торговом центре, — совсем не то, как я представляю себе лучший отдых после рейва... Думаю, я лучше буду держаться за наркотики, чтобы пережить долгую темную ночь позднего капитализма». Неужели весь проект рейва и пострейвовой клубной культуры свелся лишь к стратегии выживания для поколения, выросшего при Тэтчер, — к способу как-то перебиться? К культуре утешения, где иллюзорное единение экстатического танцпола компенсирует отмирание всего «социального» во внешнем мире, все глубже раскалываемом классовыми различиями и пропастью между богатыми и бедными? Взрыв сдерживаемой социальной энергии, произошедший в конце восьмидесятых, был перенаправлен и загнан в рамки жестко контролируемой и контролирующей системы досуга. Рейв как временная автономная зона превратился в клуб как тюрьму удовольствий, лагерь временного содержания для молодежи.
Британская хаус-культура девяностых также кажется абсолютно созвучной аполитичному, потребительскому духу эпохи Тэтчер — Мейджора. Хаус-клубы сулят своим клиентам перспективу того, что каждые выходные могут стать миниатюрной Ибицей, отпуском от серых будней. Кажется, одна ключевая фраза резюмирует консерватизм хауса в духе «работай на износ, отдыхай на полную»: отрываться по полной, или, в аутентичном произношении, ’avin’ it. Используемое как прилагательное («отрывной» клуб, «отвязная» толпа) или как гедонистический боевой клич («мы отрываемся ПО-КРУПНОМУ, отрываемся по-взрослому!»), это модное выражение отражает ненасытную жадность хаус-культуры, ее дух стяжательства, подчиненный принципу удовольствия, — своего рода психоделический материализм. Закидывайся колесами, нюхай дорожки кокса, взрывай жирный косяк, глуши импортный лагер и полируй все это пакетиком спидов; давай уделаемся как следует.
Для меня самым волнующим в рейве было то, что он представлял собой психоделическое
