хлюпик?
– Не «хлюпик», а старший эксперт.
– Позволь, – Тони придвинулся к брату и понизил голос. – Ты же башковитый, должен был куда-то там поступить. (И показал пальцем наверх.) Не приняли?
– Ещё как приняли! Перед тобой выпускник Кембриджа по кафедре физической химии.
– Да-да-да… Помню твои взрывчики с детства, маленький гадёныш, чуть не спалил мне шевелюру, – Тони провёл рукой по волосам, изрядно поредевшим с тех пор, хотя и не по вине Дуайта.
Тони вспомнил, как веснушчатым рыжим мальцом приехал на свадьбу тётки Мэгги, сестры Ричарда – отца Тони, и там был ещё один мальчик – хилый очкарик, сын дяди Фрэнка, брата этой самой тётки и отца Тони. Как они в тот раз конфликтовали! Никому не давали покоя. Тони улыбался, вспоминая, как «расстреливал» тогда этого ботана футбольным мячом, как закидывал жуков ему за воротник, как поливал его из шланга, заставляя убегать со всех ног от излишне агрессивного и не знающего жалости кузена. Дуайт в ответ мстил всеми доступными и недоступными для обычного ребёнка способами: плевался, корчил рожи, ябедничал. И даже прибавлял к этому арсеналу кое-что из набора для опытов юного химика.
Но как бы ни были обидны детские шутки, сравнятся ли они с тем, как молодого Тони и его однолеток смывали водомётом с палубы десантного корабля и тех, кто удержится на ногах, отправляли спать, а остальных – в ночной патруль? Тони служил в 3-й бригаде специального назначения в то время, когда она располагалась в зоне Персидского залива. Ещё до того, как она вернулась в казармы Плимута. Он знал, на что идёт, когда отправлялся на военную службу, но ничего не мог понять в этой абсолютно бесполезной «мирной» жизни.
И Дуайту было уже не до детских обид. Пока Тони размышлял о своём, Дуайт, упомянувший в разговоре с ним про кембриджскую альма-матер, вспоминал левую часть здания на Ленсфилд-роуд, где размещалась кафедра; профессора Норриша, властного, упрямого алкоголика, его преемника профессора Линнетта, и как Дуайту доставалось за «взрывчики», которые продолжались и во время учёбы. Дуайт с другими студентами проверял экспериментально скорости ряда реакций атомов азота, водорода и кислорода, важных для горения. Он неожиданно откликнулся на упрёки Тони, пусть и с опозданием:
– Нечего было лезть ко мне…
– Никто и не лез. А ты один едешь или с подружкой?
– У меня есть невеста. Она осталась дома, у нас скоро свадьба, и, кроме того, мы ждём прибавления.
– Невеста, вот это да! Ха-ха…
– Что тут смешного? Погоди, я угадаю про тебя. Ты сейчас не женат, так как первую жену ты бросил, чтобы уйти ко второй, а вторая уже бросила тебя, в свою очередь, и ты временно презираешь всех женщин, так? Я бы ещё попробовал по твоим глазам сказать, сколько ты зарабатываешь в неделю, если бы смог рассмотреть их поближе.
– Этому тебя учили в Кембридже? – Тони сделал акцент на первом слове. – Ладно, потом ещё рассмотришь, а пока дай подремать. И не пытайся понизить мою самооценку, парень, у тебя ничего не выйдет! И если хочешь знать, она была стюардессой по прозвищу Фок-мачта. Вот так. И это единственный человек, которого я остерегался в своей жизни.
– Командор, что я слышу? Ты никак кого-то боялся? Да ещё женщину?
– Я и не говорил, что это женщина. Это не женщина, это именно Фок-мачта.
Тони использовал более крепкое выражение, но по цензурным соображениям мы не будем приводить его полностью. Вообще, то, что говорил Тони, нуждалось в переводе на нормальный человеческий язык почти всегда, так как в армии его лексикон приобрёл новые краски, недоступные непосвящённым.
Тони сделал вид, что успокоился и собирается спать. Дуайт почти угадал с семейным статусом Тони, но ему не хотелось, чтобы Тони узнал, что он в курсе и того, что бросившая его вторая жена лупила и ругала Тони на чём свет стоит. А то бы тот догадался, что всё семейство Олдриджей уже давно в курсе всех его приключений. Закрывая глаза, Тони видел вечно высмеивающую поведение своего мужа ухмылку его второй жены, перед которой даже у завзятого грубияна опускались руки. Но не в воспоминаниях было дело. Его только что унизили, и, главное, кто? Какой-то мозгляк, рядовой цыплёнок, «девчонка». И поэтому Тони задумался над тем, что с этим догадливым Дуайтом делать дальше. Навязчивое желание дать сдачи не покидало его. Недобрая улыбка время от времени появлялась на его лице боксёра, но тут же пропадала.
После пива ему понадобилось в туалет, и там его осенило. Армия научила Тони кое-чему. Его уже нельзя было назвать непроходимым тупицей и тугодумом. Да, он не получил такого же приличного образования, как Дуайт, и до сих пор всей родне отправлял поздравительные открытки, написанные детским почерком. Но его голова тоже кое-что соображала, когда надо было. Вернувшись на своё место в вагоне, Тони великодушно предложил Дуайту забыть былые ссоры и выпить за встречу. Дуайт чувствовал в себе силы, достаточные, чтобы послать этого «сапога» куда подальше, но рассудил, что худой мир всё-таки лучше доброй ссоры. От крепких напитков Дуайт отказался, но на пару пива дал согласие. Предприимчивый Тони раздобыл где-то несколько банок, то ли у болельщиков, то ли где-то ещё, и под совместные воспоминания братья знатно расслабились. Перед прибытием на вокзал Тони ещё раз посетил туалет, из которого вышел с ещё более плотоядной улыбкой. И тут настала очередь Дуайта. Тот вошел в кабинку и только хотел закрыть дверь, как его рука, потянувшаяся к дверной ручке, куда-то провалилась. Эту самую ручку кто-то отвинтил. А дверь-то открывается только внутрь. Тони попытался найти, за что ещё можно уцепиться, чтобы эту дверь всё-таки открыть, но, похоже, снаружи кто-то удерживал её, да ещё и прокрутил замок, чтобы без посторонней помощи дверь нельзя было открыть. «Чёртова дверь! Чёртов Тони!» Так и просидел Дуайт в кабинке до самого прибытия и ещё какое-то время после.
Когда же, наконец, он выбрался на свободу, то ни Тони, ни своих вещей он уже не обнаружил. Хорошо ещё, что Тони скоро надоела эта шутка. Сначала он хотел отправить вещи Дуайта на другом поезде, но потом махнул рукой и просто бросил их на вокзале. Правда, Дуайту он об этом ничего не стал говорить. Тони был отходчивый малый.
«Тони такой милый мальчик, он и мухи не обидит», – говорила всем его мама.
Справедливости ради надо сказать, что далеко не всем нравились подобные шалости. Особенно в армии, где твёрдые кулаки заменяли морпехам чувство юмора. А что до
