я, отползая от двери, которая теперь открывается. Его тень накрывает меня, как темный прилив, заражая, подавляя, топит меня. Рука хватает меня за волосы, поднимая, пока мои ноги подгибаются подо мной. Мои волосяные луковицы горят, боль охватывает всю мою голову.
«Прекрати, пожалуйста», — умоляю я, мой голос ломается и становится хриплым.
«Я хочу домой...».
«Теперь это твой дом», — говорит он мне, без малейшего оттенка эмоций в голосе. Так деловито. Он дергает меня назад, и я падаю на кровать, его сжатый кулак сжимает пряди моих волос. Когда он переводит взгляд на мальчика-куклу, мои глаза следуют за ним, и я всхлипываю. Я выдернула пучки волос и сорвала одежду с маленькой куклы.
Медленно и угрожающе он снова переводит взгляд на меня. Я мотаю головой, отрицая, моё тело дрожит и съеживается. Тяжелые руки хватают меня, срывая одежду. Я борюсь, нанося ему бешеный удар ярости и энергии. Унижение, боль и страх наполняют мою душу, когда он без усилий подавляет меня, оставляя в одном бюстгальтере и трусиках.
Подняв куклу, он выходит, а я сворачиваюсь в позу эмбриона, травмированная реальностью, проникающей в моё сердце. Я никогда не вернусь домой...
Теперь ничего не будет в порядке.
Никогда.
"Детектив?..”
Её голос, такой хрупкий и одновременно настойчивый, вырывает меня из вязкого, липкого водоворота воспоминаний, в котором я только что тонула, и в тот миг, когда я пытаюсь собрать мысли в слова, что упорно не желают складываться, чья-то тяжёлая, тёплая ладонь ложится мне на плечо, будто возникнув из пустоты, и заставляет меня вздрогнуть так резко, будто меня ударили током.
И я знаю — я уверена — что это он.
Бенни.
Всё моё тело, работающее на инстинктах, созданных упорными тренировками и бесконечными попытками научить себя выживать, реагирует со скоростью, недоступной сознанию; мышцы вспоминают удары, уклоны, развороты, и прежде чем страх успевает превратиться в мысль, я оборачиваюсь, выбрасывая руку и вкладывая в кулак всю ту ярость, отравляющую меня изнутри, нацеленная разбить его лицо, проломить хрящ, услышать тот самый звук — хруст, который станет началом конца, потому что мне нужен пистолет, мне нужно оружие, мне необходимо проделать в нём такие дыры, через которые вытечет всё, что когда-то делало его человеком.
Но в момент, когда силуэт передо мной обретает очертания, а неким внутренним зрением я узнаю в нём не чудовище, а мужчину, замешательство прорывается сквозь ярость и заставляет меня задержать дыхание — этот ничтожный миг колебания оказывается достаточным, чтобы он успел перехватить моё запястье, уверенно, профессионально, почти болезненно, вывернуть руку за спину и наклонить меня вперёд, вынуждая навалиться на его грудь, чтобы не упасть лицом в твёрдую поверхность пола.
Я ощущаю его тело — горячее, напряжённое, живое — и именно это живое тепло, проходящее через тонкие слои ткани, выбивает у меня остатки уверенности. Мой свободной рукой я ухватываюсь за него, скорее чтобы не рухнуть, чем чтобы оттолкнуться, пальцами нащупывая под ребрами слабую вибрацию его пульса, которая стучит удар в удар с моим собственным, словно два сердца пытаются пробить грудные клетки и сбежать в ночь.
И тогда, прежде чем я осознаю слова, я узнаю запах.
Не тот — не приторно-тяжёлый, масляный, от которого хотелось задыхаться.
Совсем другой. И кожа. И немного мяты. И что-то печальное.
Это не он.
Это Диллон.
“Джейд,” — шипит он так близко, что его горячее дыхание касается моей щеки, словно кто-то проводит по коже огненной ниточкой, — “Это я! Что с тобой творится, чёрт побери?”
И именно в этот момент, когда смысл его слов достигает меня, меня накрывает не страх, а удушающий стыд — тяжёлый, давящий на рёбра, почти физически ощутимый. Я развернулась на свидетеля. На напарника. На человека, которому доверяю свою жизнь, но которого сегодня чуть не ударила, будто он чудовище из глубины памяти.
Слёзы подступают слишком быстро, предательски, и я стискиваю зубы, чтобы не позволить им вырваться наружу, заставляю голос звучать ровно — или хотя бы стараюсь.
“Ничего не случилось,” — медленно, глухо произношу я, вырывая руки из его захвата и прижимая их к груди так, будто могу удержать раскалывающееся внутри чувство слабости, то самое чувство, которое означает одно: Бенни снова выиграл, потому что он живёт во мне, даже когда его нет рядом.
Диллон смотрит на меня пристально, так внимательно, что мне кажется, будто он пытается разобрать моё лицо на фрагменты, чтобы понять, какие из них настоящие, а какие — маски. И я замечаю то, чего раньше не видела или не позволяла себе видеть: россыпь едва заметных веснушек, усталость, спрятанную в уголках его глаз, и тень какой-то другой боли, которой он никогда не делился.
“Возьми перерыв,” — произносит он хрипловатым, сдержанным тоном, в котором слышится и приказ, и просьба, — “как только я закончу здесь, мы поговорим. Обязательно поговорим.”
Он делает шаг назад, оставляя меня в пространстве, которое кажется слишком пустым после его прикосновения, и направляется к входу в магазин. Но прежде чем он успевает скрыться за дверью, я окликаю его:
“Детектив Скотт.”
Он оборачивается. И смотрит так, будто перед ним головоломка, которой не хватает нескольких жизненно важных фрагментов, чтобы стать целой.
“Упакуйте ту… куклу мальчика,” — говорю я, ощущая, как голос дрожит, но всё же держится, — “снимите отпечатки. Клайн уверена, что вчера её ещё не было.”
Он не отвечает сразу — только переводит взгляд на куклу, затем снова на меня, и в этом взгляде я читаю гораздо больше вопросов, чем он произносит вслух.
“Что ещё?” — наконец спрашивает он, заслоняя собой вход так, будто стоит между мной и чем-то опасным.
И прежде чем я успеваю остановиться, прежде чем страх успевает выстроить защиту, я выдыхаю:
“Я думаю, это он.”
Слова, которые я мечтала не произносить, падают в воздухе тяжело, необратимо, как свинцовые капли. Я почти слышу, как трескается тишина вокруг нас.
“Он… это…” — начинает Диллон, но я уже отвернулась, взмахом руки обрывая его фразу, и быстрым шагом направляюсь к машине, потому что нахождение здесь становится невыносимым, воздух слишком густым, мысли слишком громкими, а тень прошлого слишком близкой.
Мне нужно уйти.
Чтобы думать.
Чтобы дышать.
Чтобы не сломаться прямо здесь.
Потому что я чувствую — всеми слоями кожи, каждым нервом, каждым выжившим кусочком души — что Бенни рядом. До металлического вкуса на языке. До дрожи под рёбрами. До того звериного чувства на затылке, которое никогда не ошибается.
Он вернулся.
И я не собираюсь снова
