– Фу! – скривился барон.
Лиля пожала плечами.
А как еще объяснить концепцию микробов? Не доросли тут до Левенгука и первый микроскоп еще в перспективе…
Сделать бы…
Но там такая оптика! Не средневековая. Хорошо хоть с подзорной трубой удалось… да и физик из Лилиан… никакой,, откровенно говоря.
Паршивый…
Еще громадная благодарность, что барон не закатывает истерик, не устраивает ей блиц-опросов и допросов. А мог бы.
Понятное дело, Лиля бы его послала, но жизнь они бы усложнили друг другу изрядно.
По счастью, Энтони отлично понимал, что из леса надо уходить. Выйти к людям, а потом будет видно. И коли уж Лилиан ориентируется в лесу лучше…
Сам Энтони тоже пытался бы. Но с напарником это намного легче. Только вот воспринимает ли он Лилиан, как напарника?
Лиля не знала. Но старалась поддерживать эту иллюзию.
– Червяки погибнут, мы спокойно выпьем воду, когда она остынет. Или перельем куда надо.
Энтони кивнул.
И Лиля занялась охотой.
Лягушки?
М-да, с лягушками вышло не очень. Удалось подбить всего четыре штуки. Зато крупных, матерущих даже. Потеряла она сноровку…
И сачка не было.
Вот, в детстве мальчишки по-простому охотились – глушили их палками с берега, а потом вылавливали сачком для бабочек. Лиля их просто глушила… и не всегда попадала.
Прошло детство.
Барон покривился, а Лиля пожала плечами.
Не хочешь квакушку?
Она сама скушает. Ей нужно полноценное питание, белки, жиры, углеводы… ладно, последние вряд ли обнаружатся в лягушке, но все остальное – запросто.
Зато рогоз пошел «на ура». Запеченных корневищ барон стрескал штук тридцать, и куда только влезло? Как не лопнул еще…
Но Лиля была не в претензии.
Осознав, что уничтожил все надерганное, барон устыдился и лично полез дергать камыш дальше. А Лиля разлеглась на плаще и отдыхала.
В путь они в этот день не двинулись. От болота?
Зачем?
Нет, от добра – добра не ищут, лучше уж запасов набрать…
Да, запасы…
***
Как приготовить лягушку?
Французы, с их высокой, хм, кухней, лопают только лапки.
Эстеты паршивые.
Лиля отлично знала, что съедобна вся лягушка.
Что надо сделать?
Оторвать ей голову и снять шкуру. Внутренности удалить, конечно. Кто ж кушает лягушку с потрохами?
Это несложно.
Зачем снимать шкурку?
Да потому, что Лиля собиралась варить бульон из лягушек. А шкурка в бульоне горчит.
Жарить?
А что там жарить-то? Проще поварить, тогда и бульончика можно попить, а им горячее полезно, и мясо от костей отделится, и зеленки можно какой набросать… черемшу Лиля отлично опознала.
Барон кривился и морщился, но еще пару лягушек подбил и принес.
Добытчик.
Но ехидничать Лиля не стала. Поблагодарила, порадовалась, и засунула принесенное в бульон. Что ж, за котелок Алексу громадное спасибо, без него было бы сложнее.
Бульон варился достаточно долго.
Лиля даже успела обтереться водой.
Махнула барону рукой, чтобы не подсматривал, разделась, зашла в болото по щиколотку,, выбрав место почище, намочила клок, оторванный от юбки, и принялась протираться. Слизистые оболочки не трогать, а кожа – естественный барьер между нами и природой, ее протереть даже нужно.
Пусть дышит, пусть грязи поменьше будет…
В море Лиля по понятным причинам не купалась. Оно и неплохо бы, но ведь вода соленая! Кожу разъедает, потом смывай ее… проще пресной обтереться, чем в соленой искупаться. И в глаза попадет – щиплет.
Нет, море Лилиан решительно не нравилось.
Бульон, наконец, сварился, и Лиля принялась сервировать стол.
Тарелок у них не было, ложка одна, кружка одна, поэтому Лиля решила вопрос быстро. Налила себе бульона в кружку, выловила и разложила мясо по листьям лопуха, а котелок с остатками бульона придвинула к барону и вручила ему ложку.
– Приятного аппетита, Лофрейн.
– Лилиан… вы и правда будете это есть?
Лиля фыркнула и демонстративно отпила из кружки. Ловко, чтобы ни губ, ни языка не обжечь.
– И что?
Бульон все равно чуть горчил, пах травой, немного болотом, а вкус…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Курица и есть курица.
Просто это – курица-мутант. Чернобыльская, к примеру. Или еще какая, с могильника ядерных отходов.
Лофрейн молчал.
Лиля отщипнула толику мяса, пожевала…
Не идеал.
И соли не хватает, и вообще…
Можно бы бросить в котелок кусочек солонины, но ее беречь надо. Пока подождем разбрасываться.
– Что вы на меня так смотрите, барон?
Энтони покачал головой.
Он пока не притронулся ни к бульону, ни к лягушке…
Лиля смотреть не стала.
Выпила свою часть, съела мясо и улеглась отдыхать. Пусть сам решает, она, если что, барона на себе не потащит. Вот еще не хватало.
Жить – или не жить? Вот в чем вопрос… Куда там Шекспиру, здесь все по-взрослому, без душевных страданий. Все всерьез.
Над головой, высоко в синем небе, плыли сосны. Покачивались рядом упругие метелочки травы. Полз хлопотливый муравей.
Лиля прикрыла глаза.
– Я подремлю немного, если соберетесь спать – разбудите.
И отключилась.
Мгновенно, словно свечу задули. Спать хотелось…
Черт с ним, с Лофрейном! Пусть сидит и страдает над невинно убиенной лягушкой.
***
Энтони Лофрейн, барон Лофрейн, не страдал.
В настоящее время он решал серьезный вопрос: кто сошел с ума?
Он сам?
Мир вокруг него?
Альдонай?
В первое верить не хотелось, а остальное было сложно проверить. Вот что тут скажешь, что сделаешь?
Лилиан Иртон вела себя…
Да где вы видели аристократку, которая лопает на обед собственноручно пойманную, ошкуренную и приготовленную жабу!? Что за бред!?
Мужчина даже головой замотал.
Лягушка никуда не исчезла.
Лилиан – тоже. Лежала, дремала себе, и простая рубашка натягивалась, обрисовывая такую грудь, что у мужчины руки зачесались.
Так бы и протянул….
Не стал из чувства самосохранения. Энтони дураком не был, и догадывался, что прозвучит в ответ. Если вообще прозвучит…
Под рукой у Лилиан Иртон очень удобно устроилась небольшая палка… так, чтобы схватить – и сразу пустить в ход. Определенно.
Графиня может драться палкой?
Шаблоны рвались с таким треском, что уши закладывало. Мир вообще никак не желал обращать внимание на баронские страдания. А Энтони не мог увязать все в своем разуме.
Лилиан Иртон была аристократкой.
Это было видно в каждом слове, жесте, взгляде… что отличает холуя от аристократа?
Лакей может разбогатеть, может купить себе титул, но всегда, всегда, в любой одежде, будет попадаться на одно и то же.
Взгляд. И поведение.
Холуй может быть либо выше, либо ниже, и третьего ему не дано. Он либо пресмыкается, либо унижает.
А благородный человек будет на равных с кем угодно.
С герцогиней, крестьянкой, нищенкой, королевой… он никогда не поставит себя ни выше, ни ниже…
Энтони не рассуждал именно такими словами. Он просто был аристократом, он вращался в этой среде….
Лилиан Иртон в нее не вписывалась.
Крестьянка?
Слишком умна, свободна, спокойна.
Мещанка?
Все то же самое.
Аристократка?
Она чувствовала себя равной Лофрейну. И как человек – тоже. Не как женщина… женщина вообще не может быть равна мужчине, она от рождения слабее, глупее… но в том-то и дело! Лилиан Иртон и чувствовала себя на равных с бароном, и шла с ним на равных, и охотилась, и…
Честно говоря, пока от него пользы было меньше.
Она вела себя как урожденная высокородная дама. Но для аристократки…
Энтони знал, что всю его жизнь ограничивают определенные регламенты. И нарушить их… чревато. Можно переспать с крестьянкой, но нельзя представить ее ко двору.
Можно иметь дела с купцом, но дружить с ним? Или жениться на его дочери? О, нет…
А Лилиан Иртон никто был не указ!
