Она была… свободна внутренне. Вот как!
Для нее не было рамок, она сама могла их устанавливать, двигать, решать любые вопросы… но как так получилось? Так не воспитывают девочек. И даже если бы отец воспитывал ее, как мужчину, было бы все иначе. Не так, не то…
Энтони мучился до вечера, когда Лилиан открыла глаза.
***
– Что вы на меня так смотрите, барон?
Лиля зевнула, прикрывая рот рукой, потянулась.
– А-аааа…
– Ваше сиятельство, – не выдержал Лофрейн, – вы не хотите объясниться?
– Не хочу, – согласилась Лиля. – А я должна?
– Должны, – заявил Лофрейн с уверенностью, которой вовсе не испытывал. – Обязаны.
– Не припомню обязательств, – махнула рукой Лилиан. – Барон, вы котелок помыли?
– Эээээ…
Под нравственные мучения лягушка очень даже неплохо пошла. Но котелок барон не промыл, задумался, и теперь котелок был жирный. Еще и в застывшем жире, что вдвойне неприятно.
Лиля вздохнула, поднялась, и потопала к берегу болотца. Зачерпнула прибрежного ила и принялась оттирать металлические бока.
– Ваше сиятельство!!!
Барон уже почти стоном стонал.
Ну не полагается такого благородной даме, НЕ ПОЛАГАЕТСЯ!!! Ладно еще, барон знал, с грехом пополам, что песком можно мыться. Но благородная дама, которая моет посуду?
Лиля только головой покачала, продолжая с помощью листьев, ила и какой-то матери оттирать котелок. Но разъяснения дала.
– Барон, скажите, если я сейчас забьюсь в истерике, нам легче станет?
– Э… нет.
– Мы быстрее из леса уйдем?
– Нет.
– К людям выйдем? Пропитание найдем? Котелок отмоем?
На каждый вопрос барон качал головой, и Лиля в ответ развела руками, едва не утопив ценную собственность и черпанув котелком воды.
– Так что вы хотите? Чтобы я тут устроила невесть что, в лучших традициях придворных дам?
Энтони не хотел.
Вот честно, никак не хотел.
Он уже успел понять, что так – намного лучше. Лиля прищурилась. Наглый ветер сбросил ей на голову зеленый лист, и женщина тряхнула косой, пытаясь смахнуть его без помощи мокрых и грязных рук. Солнце вызолотило ее волосы, бросило на лицо кружевную вуаль из света и тени, сделало ее невыразимо лукавой – и неожиданно юной. И барон замер, не смея шевельнуться, чтобы не прогнать этот момент.
Лесная дева…
Красивая, отстраненная, земная – и невыразимо чуждая.
Создание из еловых ветвей и солнечных лучей.
Зеленые глаза и золотые волосы, улыбка – и приподнятая бровь… и весь этот момент, словно пропитанный чудом.
Лиля не дала долго длиться очарованию.
– Устроить?
– Н-нет…
– тогда поймите главное, барон. Я очень прагматична. Практична, если так будет легче. Будет время для переживаний – и я от души поплачу. Будет время для гнева, боли, слез, радости, а сейчас я должна пройти из одной точки в другую. Чтобы вернуться домой.
– Лилиан…
– Да, я знаю, что вы скажете. Вы не допустите, – Лиля сморщила нос. – Не будем пока об этом, сейчас у нас общая цель. Выйти к людям. Остальное вторично. Вот я и буду делать все, чтобы выйти к людям. Есть суп из лягушки, жарить змею, если та попадется, танцевать голой на поляне… неважно! Здесь и сейчас это нужно делать – и я делаю. Этого достаточно?
Тони кивнул головой. И все же не удержался.
– Если бы я не видел вас, здесь и сейчас, я бы поклялся, что таких женщин не существует.
Улыбка у Лилиан получилась совершенно Мефистофелевская. Данте оценил бы.
– Я здесь. И я существую. Ложитесь спать, Лофрейн, я подежурю. А вы смените меня к утру.
– Хорошо, Лилиан.
Барон послушно отправился к лапнику.
Практичность?
А подготовка?
Что он, дурак, что ли? Попробовала бы леди Сейнель освежевать лягушку! Да она от одного вида жабы на два часа в обморок падала. Когда акулу поймали и ее на палубе разделывали, ей от запаха дурно стало. А Лилиан Иртон?
Что-то подсказывало барону, что Лилиан бы еще и тесак попросила. И он был прав.
Акул вскрывать ее сиятельству еще не доводилось. А интересно…
Кто мог научить всему этому Лилиан Иртон? Какие тайны хранит ее прошлое? Определенно, надо их разузнать. Энтони оценил решимость в голосе женщины, когда та говорила о дороге домой. Она вернется. Сделает все возможное. А значит, что?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Значит, ему надо помешать графине. Задача серьезная….
Ладно, время еще есть, он все обдумает.
Он справится. При всех своих достоинствах, при всем недюжинном уме, Лилиан Иртон была и остается женщиной, а с бабами Лофрейн управляться умел. Проверено всей жизнью.
***
Барон не видел, каким взглядом проводила его Лилиан.
Кажется, она спалилась? Прокололась, показала свое настоящее лицо?
Есть такая вероятность.
Но то вы предлагаете ей сделать? Что?!
Тут или-или, или она падает на руки барону и косточки ее в лесу истлеют. Или она берет дело в свои руки, и отправляется домой. Ну, хотя бы помирать будет спокойно, если что. С осознанием, что сделала все возможное и немного больше.
Лиля ласково коснулась рукой живота. Предусмотрительно, отвернувшись так, чтобы Лофрейн ее не увидел.
Ничего, малыш. Прорвемся, и не таких в клочья рвали.
Мама справится, она и из леса выйдет, как можно скорее, и тебя домой доставит, к папе, сестренке, братикам… тяжко?
А кто сказал, что будет легко?
Мама, конечно, не супервумен, или как это называется, но для своего спасения Лиля все сделает.
Надо жабу слопать?
Да с кишками проглотит! И со шкурой!
Надо барона построить?
Будет строить в три шеренги… барон. М-да, проблема.
Лиля понимала, что она действительно не вписывается в это общество. Она честно соблюдает все нормы и правила, пытается стать своей, но получается…
Да химера получается!
Когда лапы от одного зверя, хвост от другого, уши от третьего, а тело от четвертого. По отдельности все знакомо, а в картину не складывается.
Увы.
Таких как она действительно не существует здесь и сейчас.
Душа чужого мира, создание в чем-то противоестественное… или наоборот – естественное?
Лиля не собиралась рассуждать над сложными философскими вопросами. Плохо было то, что барон узнает ее с другой стороны.
Узнает не Лилиан Иртон.
Алевтину Скороленок. Ту самую, девчонку-медичку. А что делать?
Графиня не выберется, отсюда сможет выйти только Аля. Чужая душа, в чужом мире…
Она и сама выйдет, и ребенка вытащит. А барон…
Лиля холодным жестким взглядом посмотрела на барона.
Ему. Придется. Умереть.
Лиля не знала, как она это сделает. Отравит, удавит, зарежет – она действительно не знала. Но барон не должен дойти до конца пути.
Чудовищно?
А почему? Она защищает себя и своего ребенка. И этим все сказано.
Прости, Лофрейн, но ты сам виноват.
Ативерна, Лавери
– Б…
Ганц Тримейн редко матерился.
Но сейчас…
Глядя на тело королевской фрейлины, которую он, кстати, отлично знал!
Аника Реваль.
Фрейлина ее величества Марии – и в таком виде…
Мать-перемать…
Вся искромсана, большие голубые глаза смотрят в небо, светлые волосы испачканы кровью и грязью…
Мизинца – нет.
И как тут быть?
Опять тот неуловимый подонок…
Но кто?!
КАК!?
Аника была полностью домашней скромной девочкой… ладно. Это он еще переговорит с ее величеством. И с родителями девушки.
И…
Тварь!
Ярость опять накрыла волной, сжимая горло удавкой, туманя алым глаза, заставляя стискиваться кулаки…
Ты мне еще попадешься…
И я тебя, подонка, на твоих же кишках повешу!!!
***
– Тримейн, вы меня огорчаете.
Ганц опустил глаза к полу.
Да, его величество Ричард разочарован.
Чем это может грозить?
Самое обидное, практически ничем. Не будет Ричард сейчас ничего с ним делать, слишком ценен ему зародыш службы, которую сейчас создает Ганц.
