— Если бы такая власть открывалась всем, кто умеет читать, то мир давно рухнул бы от избытка властителей. То, что изложено в рукописи, пусть даже самой древней, самой редкой, уже известно людям. Не одному человеку, а многим. Известно и перестает быть сокровенным знанием, превращаясь в знание обыденное.
— Погодите, Владимир Евгеньевич, погодите. Мы говорили о тибетских свитках, — напомнил Корсаков. — И за них боролись, не выбирая средств в этой борьбе, чекисты! Чекисты, а не школьники или студенты! А вы мне сейчас хотите сказать, что все, имевшие отношение к свиткам, получили знания, позволяющие управлять людьми? Да ведь это просто смешно! Если бы хоть кто-то смог получить эти знания, то их давно бы уже применили.
— А вы невнимательны и торопливы, Игорь: получив достаточно информации, спешите сделать вывод, основанный только на поверхностных, самых заметных фактах, не стараясь заглянуть внутрь!
— И что бы я увидел там внутри?
— Так вот, говорили, будто Бокий в конце двадцатых серьезно поругался со своим учителем и наставником — Цыбикжаповым. Что-то между ними произошло такое, что позднее онй друг друга возненавидели. Цыбикжапов, якобы, скрывался, опасаясь мести Бокия, но в то же время часто появлялся в обществе с рассказами о Тибете и его медицине, то есть жил нормальной жизнью. А потом спустя несколько лет исчез. И теперь уже на самом деле, внезапно и навсегда.
— Извините, откуда у вас эта информация? — перебил Корсаков. — Не то, что я вам не доверяю, но эти вещи явно не публиковались в газете «Ленинградская правда».
— Странно, — ответил Льгов. — Мне показалось, вы умеете слушать.
— Еще раз прошу простить, но и меня поймите.
— Да, понимаю я, понимаю, — с досадой проговорил Льгов. — Если вы ждете, что я выложу сейчас заверенные у нотариуса протоколы допросов или что-то в этом роде, то вы ошибаетесь. Нет их у меня. Я готов рассказывать, а уж искать подтверждения — ваша забота. Договорились?
— Хорошо, — согласился Корсаков, понимая, что другого выхода у него сейчас нет.
— А информацией я располагаю по одной простой причине: много лет назад ко мне обращались почти с такими же вопросами, и я провел свое небольшое расследование. Тогда еще были живы многие, кто знал об этом не понаслышке. И «Ленинградскую правду», как вы пошутили, мне читать не надобно было.
— Вы встречались с теми, кто в двадцатые годы имел отношение ко всей этой истории?
— Не только в двадцатые. И в тридцатые, и особенно в пятидесятые.
— А в пятидесятые-то чего? Ни Бокия, ни Блюмкина уже не было, документы — неизвестно где. Кто и за что мог бороться?
— Конечно, главных участников уже не было в живых. Но работали-то они не в пустоте, рядом с ними всегда были люди, которые видели, помнили, понимали. Кое-кого из них расстреляли вместе с Блюмкиным и Бокием. А кое-кто угодил в лагеря. Вот они, выйдя на свободу, и могли заняться поисками.
Именно в тот момент Игорю вдруг пришло в голову, что Льгов по возрасту вполне мог бы оказаться одним из коллег Александра Сергеевича Зеленина, с которым судьба его столкнула в деле о «внуке последнего российского императора», да и потом сводила. Впрочем, Льгов мог быть близок Зеленину не только по возрасту, но и по роду занятий. Игорь хотел спросить об этом, но не решился: обидится хозяин еще и замолчит.
А Льгов продолжал:
— Впрочем, эти люди и их поиски для вас, видимо, важны только одним. Все, что найдено Бокием и Блюмкиным и все, что обрабатывали в лабораториях — все распалось не менее чем на четыре части. Даже много лет спустя участники тех событий, не ведая подробностей, знали, что всегда кто-нибудь успевал изъять и перепрятать документы, пока их руководителя не успели выпотрошить.
— И не искали?
— Искали, искали и до сих пор, видимо, ищут, — признал Льгов. — Я уверен в этом потому, что моя первая жена — внучка профессора Росохватского.
— А при чем тут Росохватский? — невольно переспросил удивленный Корсаков.
— Гордей Андреянович Росохватский возглавил все исследования после ареста Варченко!
Уточнить, кто такой Варченко, Корсаков не решился, а хозяин продолжал:
— Профессор был еще жив, когда мы с его внучкой начали встречаться. По субботам в их хлебосольной семье собирались дружные компании, а по воскресеньям вообще только свои. Вот и я стал захаживать. Росохватскому, видимо, было со мной интересно, потому что часто к себе в кабинет приглашал и угощал кофе с ликером. Ну и, конечно, нескончаемыми разговорами. Так мы с ним и вышли на мою уже тогда любимую тему об аномальных явлениях. Тут-то он и открылся мне во всей красе. То есть это я тогда так думал, что он мне весь раскрылся. Потом-то понял, что, по существу, я ничего от него и не узнал. Но общее направление, имена, представление о важнейших событиях получил. Архива, как такового, у Росохватского не имелось. Это я знаю точно. Все бумаги у него изымали много раз и по линии Академии наук, и по линии спецпро-ектов КГБ, и просто так. Придут серьезные дядьки, поговорят с ним и уносят документы — боялись, что сболтнет лишнее, видимо. Да он и сам мне признавался, что иногда опасается что-нибудь ляпнуть. Такие вот дела.
— Так, значит, не все закончилось в тридцатые? — спросил Корсаков.
Льгов помолчал, потом ответил, будто подводя итог беседе:
— Думаю, такие дела никогда не заканчиваются, потому что у них нет окончания, как у жизни. Уходят одни, приходят другие, и все продолжается.
Уже в прихожей, провожая Корсакова, писатель добавил:
— Кстати, Игорь, я вот что вспомнил: был тут какой-то странный парень, который по всему Питеру прославился своими талантами то ли гипнотизера, то ли мистификатора, и был тесно связан с бандитами. Так вот, он тоже как-то интересовался тибетскими рукописями.
— Как его зовут?
— Не помню. Надо уточнить у ребят. Я вам перезвоню сразу же, как узнаю, хорошо? А вы пока будьте осторожны.
7. Санкт-Петербург. Воскресенье
Серьезный человек никому ничего не доказывает: основательность его проявляется сама по себе, просто и естественно, и оттого — красиво.
Вот и Тимур Нурисламович Азизов вроде никак не демонстрировал свою важность, но она сквозила во всем и ощущалась в каждом его слове и жесте.
— Вы согласны, Игорь? — спросил Азизов, едва приподняв бровь, и стало ясно: ответ он ожидает положительный, потому что ради отрицательного ответа вообще бы ни слова не произнес — не такой человек.
Еще недавно, в начале обеда, Азизов называл Корсакова Игорем Викторовичем, но потом, по ходу беседы, «Викторович» куда-то подевался, но грубости не прибавилось, скорее появилась некая условность нашего времени, и Корсаков предпочел не обращать на нее внимания. Он ждал, когда будет сказано то, ради чего все начиналось.
