Выдержать с ними конкуренцию „ветераны“ не могли. Еще бы – ведь, к примеру, дизель-электроход типа „Амгуэма“ при дедвейте 6280 т и ледопроходимости 0,6 м, уступая „Ермаку“ в энерговооруженности на 41 %, превосходил его по удельному расходу топлива на 66 %. Ледокол типа „Москва“ превосходил ветерана Арктики по энерговооруженности на 52 %, а удельный расход топлива имел меньший.
Основные эксплуатационно-технические характеристики нового поколения судов ледового плавания в сравнении с ледоколом „Ермак“
У атомохода „Ленин“ ледопроходимость была значительно выше, чем у „Ермака“, – до 2,5 м при движении 2-узловым ходом; по энерговооруженности он значительно, на 111 %, был впереди. Неограниченная автономность и малый расход топлива – 200 грамм в сутки – позволяли сделать вывод о том, что будущее арктического ледокольного флота – за атомными ледоколами. „Ермаку“ предстояло сдать свою многолетнюю ледовую вахту „потомкам“ и „уйти на покой“. Тем не менее „Ермак“ успешно использовался в ситуациях, когда дизель-электрические ледоколы не справлялись с проводкой судов. Связано это было прежде всего с оригинальным конструктивным решением подводной части корпуса, разработанным еще адмиралом С. О. Макаровым.
Однако почтенный возраст судна давал о себе знать. По словам Г. О. Кононовича, „Ермак“ стал стареть. Он уже не был флагманом, а выполнял вспомогательные операции. Потек корпус, так как расшатавшиеся заклепки – корпус ледокола был клепаный – не меняли и не чеканили, а обваривали электросваркой. Некогда прекрасная тиковая палуба почернела и тоже начала протекать…»
В конце 1962 г. «Ермак» совершил последний рейс в Арктику, из которого он вернулся в Мурманск в сопровождении атомного ледокола «Ленин». «Ермаку» приготовили торжественную встречу. Он прошел вдоль строя боевых кораблей, которые приветствовали «ветерана» скрещенными лучами прожекторов. Во время одного из последних рейсов произошла история, о которой рассказал в своих воспоминаниях Г. О. Кононович.
«Ледокол „Ермак“ работал на севере Карского моря, коснулся каменистой банки и повредил днище в районе левого скулового пояса. На мореходность это не повлияло, ледокол благополучно довел навигацию до конца. Системой продольных и поперечных переборок весь корпус „Ермака“ был разделен на 51 отсек. В районе носа, там, где наиболее вероятны повреждения, имелись небольшие балластные танки. В случае их затопления ледокол не терял остойчивости, не менял осадки, не получал дифферента. Эти танки почти всегда были заполнены забортной водой, за исключением случаев, когда „Ермак“ имел полный запас угля и пресной воды. Такова была конструкция первого ледокола.
Командовал „Ермаком“ Юрий Константинович Хлебников. В донесении он подробно изложил обстоятельства случая в Карском море, даже не стараясь как-либо подипломатичнее описать событие: неприятный, но рабочий момент ледокольной жизни. Хлебников полагался на честность, объективность и, разумеется, компетентность тех, кто будет читать его рейсовое донесение, кому он вверял свою судьбу и реноме капитана, честно докладывая о происшедшем. И так бы оно и случилось. Если бы не особые обстоятельства, которые возникли помимо капитанской воли.
В Мурманск с инспекторской миссией прибыл из Москвы адмирал Виссарион Виссарионович Григорьев. Его в Москве считали почему-то специалистом по Арктике, хотя таковым он – по мурманским меркам – не являлся. Закончив проверку, Григорьев доложил о результатах на расширенном совещании при начальнике пароходства. Красной нитью на совещании проходил вопрос обеспечения безаварийного плавания. Дошло и до случая с „Ермаком“. Тут адмирал – а он был превосходным оратором – вошел в настоящий раж и гневно воскликнул, что поражен тем, как это капитан Хлебников все еще не снят с должности и не отдан под суд! Адмирал не жалел оскорбительных слов и с пафосом бичевал капитана: „…едва не погубившего нашу историческую святыню – ледокол „Ермак“…“
Через год святыню списали и, перед тем, как разрезать корпус – сожгли. И ни сама Москва, ни озабоченный адмирал ничего реального не совершили, чтобы „Ермак“ остался живой памятью.
Мы были поражены. Подобное прокурорство никак не вязалось с ролью объективного инспектора, каковым адмирал обязан был быть. Но времена новые еще не наступили, московское мнение требовалось разделять. Выступил начальник пароходства, молодой, неглупый, даже гуманный, сам в недавнем прошлом переживший ужас кораблекрушения. Несмотря на это, он заявил:
– Юрий Константинович, я разделяю озабоченность адмирала Григорьева судьбой „Ермака“. И больше не могу доверять вам мостик!
И это – публично, при всем честном народе… И – кому? Капитану Хлебникову, имя которого увековечено на картах Арктики! (А сейчас работает и ледокол его имени). Бросить подобное в лицо капитану, который Арктике посвятил всю жизнь, участвовал во многих исторических рейсах, провел 32 (тридцать две) арктических навигации! Про него еще Отто Юльевич Шмидт писал: „Особой любовью и уважением пользовался старший штурман Ю. К. Хлебников…“ А В. Ю. Визе говорил про него: „Вот люди, которые не подкачают, на которых можно положиться как на скалу“.
Степень честности, а значит, и человеческой надежности таких, как Хлебников, была поистине безгранична. Мы все знали об этом. И ни один московский хлыщ, какую бы должность он ни занимал, какие бы погоны ни носил, – не имел даже морального права оспаривать авторитет и добросовестность такого капитана!
Над Хлебниковым, уже далеко не молодым к тому времени, сгущались тучи. Что дало право блестящему, умному, удачливому адмиралу подвергать такому унижению заслуженного капитана? Конечно, он знал о восьмилетнем лагерном отчуждении Хлебникова. Добивать так добивать, – решил, видимо, адмирал. Московскую инспекцию мурманчане должны запомнить надолго…
Но мы этого не допустили. Мы – это Иван Павлович Лопатин, начальник морской инспекции (извините, но такое название мне больше по душе, нежели неопределенное „служба мореплавания“), его сотрудники и, к нашему удовлетворению, сам начальник пароходства – Юрий Георгиевич Левин, осознавший свою неправоту.
Мне поручили изучить дело и подготовить заключение. Тщательное разбирательство показало: вины капитана в аварийном случае не было. Подробности таковы: глубокой осенью „Ермак“ обеспечивал выгрузку парохода „Дежнев“ на западном берегу острова Краснофлотский. Остров со всех сторон был блокирован тяжелым льдом. Ветер был восточный, чем и объяснилось, что выгрузка производилась на менее удобном скалистом западном берегу, а не на восточном, как обычно практиковалось. Внезапно, вопреки прогнозу, ветер сменил направление на западное и усилился до штормовой силы. „Дежнев“ оказался в опасном положении: его начало выжимать на береговые скалы. „Ермак“ поспешил на выручку. Однако с южной стороны путь к пароходу перекрывала тяжелая многокилометровая сморозь старого торосистого льда с вкраплением обломков айсбергов. Хлебников пошел в обход острова. На мостике, а мостик „Ермака“, как известно, был открытый, – находился сам капитан, бессменно, его старший помощник и один из штурманов. Навигационные определения были затруднены: маяк на острове не работал. Очертание берега на экране РЛС искажалось из-за торосов, морское дно неровное и не имеющее характерных глубин из-за пикообразных базальтовых выходов. О спутниковой навигации и радионавигационной системе в тогдашней Арктике еще и не мечтали…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
