– А ведь он и вправду сын Сеяна, – заметила Юния. – Все мои интриги против этого мальчика завершились бы удачно и Тиберий окончательно вычеркнул бы его из завещания, приказав, скорее всего, тихо удушить во сне, если б этому не помешало письмо Друзиллы.
– Мы тогда были на волосок от гибели…
– А я – от брака со спинтрием. Наверное, Тиберий дольше всех оставил бы меня в живых. Сейчас вспоминать об этом даже смешно. Помнишь лицо Авла Вителлия? Казалось, он лопнет от самодовольства. Сейчас он самый большой льстец при дворе нового императора. Боится, что припомнится ему эта обида.
– А ты собираешься мстить? – спросил Макрон.
– Нет. К чему? Скорее всего, он тогда выпросил мою руку у Тиберия, оскорбленный тем, что я отказала ему в близости. – Смеясь, Юния рассказала Макрону о неудачной попытке Вителлия, закончившейся позорным падением на пол.
Ирод за стеной тоже от души посмеялся, но смех вскоре умер, едва припомнилось сказанное о Гемелле. Разговор зашел о прощании, и он ретировался, сообразив, что более ничего интересного не услышит.
Какую интригу плела Юния против Гемелла? Чем помешало им письмо Друзиллы? И что, в конце концов, за заговор готовили они? Эти вопросы оставались без ответа. Но Агриппа уже прикидывал, кто может ему на них ответить. И три имени всплыли в его гибком и хищном разуме.
LXV
Промозглый холод сумерек заставлял забыть о весне, неся в душу осеннее разочарование. Все предметы в доме тускнели, теряли четкие очертания. Изящные вазы неясными пятнами чернели в полутьме, расплывшиеся силуэты бюстов белесо выступали из углов. Воздух наполняла гарь фитилей и дешевого козьего жира. Здесь не было виридария с цветами и фонтаном, здесь не принято было коротать вечер с друзьями, устраивать философские споры и чтения, пить вино, есть изысканные блюда. Строжайшая экономия – вот богиня, которой поклонялись обитатели этого мрачного дома, где даже селла была затянута темной тканью.
Клавдий грустил, мечтая вернуться в Капую, в тишь и спокойствие маленького города. Хотя и там с приходом к власти нового императора произошел ряд изменений. Капуя, прежде славившаяся одной из лучших гладиаторских школ, теперь бурлила жизнью. Школы возобновили работу, вследствие чего участились беспорядки. Кальпурнии пришлось остаться в их старом доме: строгая Антония никогда бы не потерпела под своим кровом проститутку. И хотя номинально Клавдий считался главой семьи, но по-прежнему, презирая хилого, хромого сына, всем заправляла суровая старуха. Она так и не смогла примириться со смертью горячо любимого мужа, с безвременной кончиной обожаемого Германика, а узнав о предательстве и преступлении Ливиллы, которую сама обрекла на голодную смерть, совсем отрешилась от мира.
С холодной усмешкой выслушала она известие Клавдия, что Калигула единым декретом осыпал ее невиданными почестями, какие даже не были оказаны Ливии за всю ее жизнь, и назначил верховной жрицей Августа. Ни слова не промолвила и ушла к себе. Жизнь окончилась для нее с последним слабым проклятьем собственной дочери, что долго умирала в муках в соседней кубикуле.
В детстве и юности Клавдий страдал от нелюбви матери, презрения бабки, но потом стерпелся и привык, отдавшись любимому делу – истории. Все его мечты занять достойную его происхождению должность в римском обществе обернулись крахом, сам Август скупо изрек в ответ на его просьбы, что не лучше ли было бы изучить поподробнее быт разрушенного Карфагена. Зато его женили и разводили сначала в интересах Ливии, затем – Сеяна, помнивших о его знаменитых родственниках. Ни с одной из двух жен он не был счастлив. Плавтия Ургуланилла – до сих пор содрогается он, вспомнив ее нелюдимость, фигуру, достойную слонихи, и откровенную любовь к женщинам. Элия Петина – глупая и тщеславная племянница Сеяна, звуки ее визгливого голоса сводили с ума.
И двое детей – умерший еще в детстве Друз, угрюмый некрасивый мальчик, и хорошенькая Клавдия Антония, воспитанная в презрении к отцу собственной бабкой.
Клавдий стряхнул наваждение грусти, всякий раз охватывающее его в этом доме, едва спускались сумерки. Что же поделывает его маленькая Кальпурния? Она так боится темноты. Их дом, наверное, ярко освещен, благоухают любимые ею ранние полевые цветы, а она, скорее всего, вышивает или ужинает. В одиночестве ли? Но он мог поручиться за ее честность, несмотря на прошлое девушки. Во что бы то ни стало надо уговорить Клавдиллу позволить ему вернуться в Капую. К чему молодому принцепсу его советы? Он забыл уже все, чему когда-то учился, готовясь к должности. Истерлись из памяти знания законов, обычаев.
Тихонько приподнялся линялый занавес, и заглянула девчонка-рабыня, которую он привез с собой из Капуи.
– Уже светает, господин, – сказала она.
– Не может быть, – удивился Клавдий. – Видимо, грустные раздумья украли еще часть отведенного мне богами времени. Пойду спать. Вели согреть мне постель.
– К тебе странный посетитель. Он не пожелал назвать свое имя, лишь передал, что пришел старый друг. Он не римлянин – у него курчавая черная бородка и длинный горбатый нос, – сделала рабыня свое заключение.
– Зови. – Клавдий догадался, что за ночной посетитель пожаловал. «Лишь бы он не был навеселе», – подумалось ему.
Но Ирод был трезв, хотя тут же с порога потребовал вина.
– Сколько мы не виделись? – спросил Клавдий, разглядывая друга. – Ты все так же хорош собой. Тюрьма не успела наложить на тебя отпечаток.
– Это лишь благодаря моему жизнелюбию, к тому же обо мне хорошо заботились благодаря префекту претория. Хоть он и лично препровождал меня в мрачный каземат, подчиняясь приказу Тиберия, но, тем не менее, проявил себя истинным другом.
Некоторое время они просто болтали ни о чем. Ирод красочно расписывал, какие знакомства он успел завести в тюрьме, как едва не соблазнил дочку начальника, и Клавдий весело улыбался его россказням. Но, тем не менее, беспокойство его росло. Клавдий чувствовал, что Ирод неспроста явился к нему в неурочное время. Да и большие выпуклые глаза гостя, черные, как маслины, даже во время веселых шуток взволнованно блестели, и казалось, с губ вот-вот сорвется какой-то тревожный вопрос. Клавдию надоело играть радушного хозяина, глаза слипались, и рот помимо воли раздирала зевота.
– Однако, дорогой друг, – наконец произнес он, растягивая каждый слог, чтобы не заикаться, – вижу, ты хочешь от меня большего, нежели скоротать время в беседе. Расскажи без утайки, что привело тебя в мой дом. Разного рода догадки уже источили мой уставший ум.
– Меня привело к тебе любопытство, мой старый друг. Даже утра не смог я дождаться.
