Сопряжения, как когда-то влияние Ординатора — болезненным током. Страж не ожидал удара в спину, до последнего веря в собственных контроль Инкунабулы. Но, вероятно, недооценил влияние живого фильтра между ними…
Когда-то страж принадлежал к существам, заложившим жертвенное начало могущественной надвидовой жизни. Именно арх были первыми. Они начали ваять галактический лоскутный разум Сопряжения, как единственный способ раскрыть тайну Процесса, и на них, по иронии, всё и закончилось.
По иронии же страж угодил в ловушку во внутреннем космосе, которая была призвана перегрузить мозг Ивана. И по ещё большей иронии ловушкой оказалась его родина. Чудовищным эффект от психического удара вышел именно поэтому. Страж не понаслышке знал, как это — свихнувшиеся в едином порыве джунгли!
После вознесения арх Хиц-2 живёт как в обратной перемотке. Эволюция там обернулась вспять — последствия создания квинтэссенции, вытяжки из собственной цивилизации. Неизбежные и необратимые. Без жертвы медленного угасания всего остального вида было не обойтись. Другого способа вбирать информацию генетической памяти и сознания такого количества разумных существ не было. Иначе бы арх его нашли.
Ну как можно не восхищаться ими! Даже их предки, древние хищники непролазных зеркальных джунглей, чей облик Роберт сейчас использовал, были совершенны, что уж говорить о самих арх! Они самостоятельно, без сторонней поддержки сумели обнаружить пути во внутренний космос, чтобы с помощью добытых там знаний покорить внешний. Открыли существование Ядра собственной планеты, его интеллекта, который принудили к контакту через войну во внутреннем космосе. Вытащили на свет тайну существования Процесса. И оказались единственными, кто проникся сверхзадачей: попыткой понять суть этого галактического явления.
Арх одолели собственного бога! Частицы Ядра Хиц-2 стали вместилищами для разумов избранных, неугасимыми звёздами! Они создали удивительные машины-инструменты, с помощью которых смогли влиять на судьбы множества планет! Внесли в генетический код зарождающихся разумов вирус Ординатора, как паук впрыскивает пищеварительный сок в жертву. И выпивали его во время второго пришествия, пополняя свои ряды избранными. Они меняли по своему усмотрению целые виды! Десятки видов! Единственные, кто искал ответ на главный вопрос бытия по-настоящему, они — божественные скульпторы!..
Были.
Теперь Сопряжения нет.
Где-то уровнем выше шастали порченные. Белым ядом они втекали в остановленную сферу через многочисленные каналы и рыскали, рыскали. Каждая пара торопилась быть первой, выцарапать привелегии, выслужиться. Кто-то просто страдал от голода, готовый броситься на ближайшего собрата. Но все стремились успеть до пробуждения основной иглы, которая и застопорила механический город.
Они пахли остро, горько — болью. Но был с ними шлейф, едва уловимый и в то же время явный настолько, что сомневаться не проходилось. Нечто с ними, в них, над ними пахло бесконечностью, равновесием, холодной пустотой. Однажды остывшей Вселенной.
От этого не убежать. Оно в каждом, но пока ещё теплится. Живёт. Пока…
Порченные — страшная ошибка Сопряжения. Фатальная, и дело тут даже не в орбитальном ударе. Роберт никак не мог взять в толк — чем могли руководствоваться скульпторы, принимая решение включить в свои ряды элиту не обработанного вида, как это было всегда, а вида, пожравшего все остальные на планете-эксперименте? Притом неудавшемся эксперименте, вышедшем из-под контроля. Взрастившего в Инкубаторе такое…
Жалостью? Возможно. Но не к белотелым. Скорее к обрабатываемым видам, ведь после второго пришествия от такой цивилизации остаются немощные полудикие племена в лучшем случае. Нужно было подчищать пригодные для разумной жизни планеты, притом сберегая их сами, чтобы новая поросль заняла место пожатой. И нет ничего эффективней в этом вопросе, чем белая саранча.
Или виной всему арх, которые пошли на поводу у эго и оставили жизнь своему точному отражению? Ведь белотелые — копия верховного вида Сопряжения. Арх не могли предугадать, запуская Инкубатор, что и как будет по итогам первого такого эксперимента. И потому, подобный вариант тоже возможен.
У перехода, за которым уже ждала игла, Роберт резко остановился. Замер, раскрыв клещи мандибул. Что-то не так. Конечности его были слепы — вибрации из Храма отсекло. И потому он не смог предугадать встречу.
Кислая вонь окутала язык всего за несколько мгновений до контакта. И звук — один-единственный смешок — как обидчиво-озлобленное «ну вот и встретились».
Стук и шуршание хитин по хитину. Но запах у них — один. Теперь один, ведь тот самый привкус стали сделался частью Роберта, растворился в нём и пропитал его. И чужие инстинкты, что стали своими, экстренно запускают процессы изменчивого организма: молниеносно вырабатываются феромоны никогда не существовавшей твари, нужные для определения Роберта «своим».
И это работает. Многоножка даже не интересуется живым грузом на его спине. Она больше не «смеётся», а только коротко, почти жалобно пощёлкивает двойными мандибулами, шаркая длинными членистыми усами по тонким белым лапам внезапного собрата. Она ищет взаимности, ответа. Трепещет. И Роберт отвечает — стуком передних конечностей. Он успокаивает её. Говорит, что всё позади, и больше не надо шарить душными тоннелями, рыскать среди чешуйчатых стволов.
Что она больше не одна. Ведь всё это время Карина лишь тщетно искала себе подобных.
Порченные приближались. Их оружие — артефакт внутреннего космоса — легко пробьёт хитин Роберта. Но времени нет, встреча с Кариной и так отняла драгоценную минуту. Несколько стуков по антрациту вытянутой безглазой головы, и новоявленная подруга уже течёт за него, волны её лап беззвучны — у неосторожных от голода близнецов мало шансов. Она прекрасна. И напоследок её просьба прерывистым стаккато щелчков:
— Хоть что, только не одиночество.
— Торопись.
Голос — гудок локомотива под окном посреди ночи. Роберт забыл про него, хоть и прошло не так много времени с последней подсказки. Интуиция начинала раздражать. Слишком повелительно. Слишком резко она возвращала его к намеченной цели, напоминала, кто он. Всего лишь человек, а никакой не скульптор. И даже не тень, а так… поломанная игрушка, у которой кончается заряд.
Белая игла, казалось, не ждала его возвращения. Трёхпалые лапы дрожали, когда разворачивали сумку Виктории, чтобы проделать в глянце путь. Изнутри корабля с шипением вырвался колкий воздух, насыщенный озоном, как дыхание тайги после грозы. Роберт влез и понёсся к соту, где оставил девушку, воображая себе бег по рыжей хрустящей хвое.
Вика была почти мертва. Лицо почти сливалось с общим фоном, веснушки вокруг вздёрнутого носика почти бурые. Роберт почувствовал толчки её останавливающегося сердца — опоздал! Почти.
— В капсулы их!
Белый паук заклекотал от злости как-то совсем по-птичьи, заколотил лапами по гладкому полу, но всё же исполнил то, что велела интуиция. Он хотел сначала помочь Вике. Перестроить повреждённые участки её мозга, запустив ей в нос язык. Он мог, мог!
Когда
