стране не было ни одного восстания или мятежа. Главное же, Мохаммед-бей и Али-беи резко изменили общее направление экономической политики. От государственной опеки и регламентации они перешли к политике свободной торговли. В 1759 г. в Тунисе была отменена система монополий. Беи, сами являвшиеся крупными купцами, не препятствовали частному предпринимательству и во многом содействовали развитию внешней торговли.
Дальнейшее развитие новая экономическая политика получила при Хамуда-паше (1782–1814) — наиболее выдающемся представителе династии Хусейнидов. Это был умный и просвещенный правитель. Он свободно говорил и писал на арабском и турецком языках, знал итальянский. Подобно Али-бею, он оказывал покровительство ученым и поэтам, строил мечети, школы и благотворительные учреждения. Обоих правителей окружала плеяда талантливых государственных деятелей. Среди них были Ибн Абд аль-Азиз — историк и главный министр Али-бея, Мустафа Ходжа — мамлюк грузинского происхождения, женатый на сестре Хамуда-паши, Юсеф Сахиб ат-Табаа — министр Хамуда-паши, погибший от рук заговорщиков в 1815 г.
Отход от жесткой регламентации и государственного контроля дал хорошие результаты. Разрешение свободной торговли стимулировало быстрый подъем сельского хозяйства. В прибрежных районах и на севере возникли первые очаги торгового земледелия, особенно в зерновом хозяйстве и в оливководстве. За 25 лет (1759–1784) площадь обрабатываемых земель увеличилась на треть. Впервые за многие годы отмечалась тенденция к оседанию кочевников на землю. Росло число деревень. Население страны к концу XVIII в. достигло 2,5–3 млн. человек, а по некоторым оценкам — и того более. В атмосфере экономической свободы стихийные бедствия — недобор зерна в 1758 г., засуха и голод 1776–1779 гг., чума 1784–1785 гг. и ряд неурожайных лет в 1794–1800 гг. — не имели столь губительных последствий, как в других арабских странах. Прочные торговые связи позволяли нейтрализовать дефицит продовольствия, во всяком случае, стихийные бедствия не выходили за рамки временных трудностей и не перерастали в хозяйственную разруху.
Что касается ремесленного производства, то его подъем был тесно связан с развитием внешней торговли. Наибольший рост отмечался в тех отраслях, которые ориентировались на массовый экспорт. Производство, например, шеший (головных уборов) достигло 50-100 тыс. дюжин в год. В нем было занято 15 тыс. человек. Появились предприниматели, которые координировали работу ремесленников, поставляли им сырье и скупали продукцию. Однако рост производства, в частности в литейном деле, изготовлении фаянса (элидж), шерстяных и шелковых тканей, происходил на старой технической базе, в основном за счет дополнительных затрат времени и труда.
Торговля была главным двигателем прогресса. В отличие от староосманских властей Али-беи и Хамуда-паша энергично поддерживали тунисских купцов и арматоров. Защищая их интересы, они лишили европейцев торговых привилегий в Тунисе, вели войну с Венецией (1784–1786) и трижды вступали в конфликт с Францией (1769–1770, 1789–1795, 1798–1800). Договоры о торговле и мореплавании, как правило, возобновлялись и соблюдались лишь в отношении стран Северной Европы (Голландия, Швеция, Норвегия, Дания) и Испании и не распространялись на ближайших торговых конкурентов. Вследствие этого священная война на море приобрела довольно отчетливый характер ожесточенной торговой войны.
В конце XVIII в. именно купечество было наиболее фанатичным поборником газавата и всячески разжигало антихристианские настроения. За свой счет купцы снаряжали корсарские корабли, которые вели настоящую охоту за итальянскими и французскими парусниками. Тунисские пираты не знали пощады и буквально терроризировали торговый флот Неаполя и Марселя. Успехи на море, а также события Французской революции 1789 г. и падение Мальты открыли для тунисского судоходства путь на север. В 1800 г. тунисские суда впервые появились на о-ве Мальта, затем в Ливорно и других итальянских портах.
Средиземноморская торговля, особенно с Францией и Египтом, была чрезвычайно выгодна для Туниса и давала огромные прибыли. Она привела к обогащению и выделению верхушки тунисского купечества (около 600 фамилий, державших в своих руках всю экспортно-импортную торговлю и транзит). Тунисские купцы находились в постоянном деловом контакте между собой, создавали торговые товарищества, использовали векселя и другие ранние формы кредита. С точки зрения политики не менее важное значение имело установление тесных связей купцов с представителями правящей верхушки, также активно включившейся в торгово-спекулятивные операции. В результате в конце XVIII в. в Тунисе сложился своеобразный альянс интересов, который придал хусейнидской монархии характер феодально-купеческого государства.
Осознание особых тунисских интересов придало новый импульс развитию национального партикуляризма. Можно утверждать, что во второй половине XVIII в. рост регионально-патриотического сознания стал определяющим фактором культурного развития страны.
В XVIII в. прекратился интеллектуальный регресс общества. Если в XVII в. в Тунисе появилось четыре труда по истории, то в XVIII в. — семь. После трех столетий забвения вспомнили о своем великом историке и мыслителе Ибн Халдуне. Если до середины XVIII в., пишет Ахмед Абдассалям, в стране нельзя было найти ни одного экземпляра его сочинений, то теперь они имелись как в турецком переводе, так и в арабском оригинале. Помимо интереса к прошлому в обществе нарастал интерес к жизни тунисского народа, к его обычаям и языку. Появились суфийские трактаты, стихи и даже исторические сочинения, написанные на разговорном арабском языке.
Культурный подъем XVIII в. сопровождался некоторым ослаблением ксенофобии и религиозного фанатизма. Тем не менее, антикатолические настроения османских гази и морисков продолжали жить, составляя основу как народного сознания, так и официальной идеологии. Апология ислама по-прежнему была нормой, определявшей интеллектуальную и духовную жизнь. Хотя в отличие от других арабских стран жители Туниса чаще выезжали за границу, они были обязаны соблюдать там максимальную осмотрительность и не терять своего мусульманского достоинства. По возвращении, писал французский наблюдатель, они не должны были восторгаться чужими странами и даже сравнивать их порядки, богатства и культуру с тунисской действительностью. В противном случае их ждали репутация плохих мусульман и даже обвинения в пособничестве иностранцам.
В сознании последующих поколений эпоха Хамуда-паши воспринималась как «золотой век» тунисской истории. Бурное развитие торговли, относительное благосостояние и мир внутри страны способствовали подъему производительных сил и национальной консолидации тунисского общества. Можно утверждать, что к началу XIX в. завершился довольно длительный процесс трансформации османского эялета в полунезависимое национальное государство. И даже последующие мятежи янычар существенно не изменили характер тунисской государственности. Правда на рубеже XIX в. хусейнидский Тунис сильно отставал от стран Запада и в лучшем случае «знал, пишет Л. Валенси, торговый капитализм и промышленность, соответствующую мануфактурной стадии в Европе».
Дейский Алжир.
Развитие Алжира в XVIII в. имело принципиально иной характер. Национально-регионалистские тенденции едва пробивали себе дорогу. Господствовало традиционное исламское сознание. Можно сказать, что наряду с Сирией Алжир был «самой османской» из всех арабских стран.
В начале XVIII в. Алжир представал еще как могучая военно-крестьянская держава. Из 2,5 млн. населения 95 % жили в сельской местности. Половина из них говорила на берберском языке, остальные — на арабском и лишь немногие — на турецком. В степях основную массу
