Он издевательски рассмеялся:
— Сама доброта! Мой нежный ангел-хранитель! Отважная героиня, спасающая мою душу от дьявола в обличии сэра Беркли, сидящего на груде золота! Мне бы хотелось задушить вас. Или пристрелить из той самой аркебузы, что торчит вон из тех кустов. Судя по тому, как дрожит дуло, там прячется ваш отец. Он, верно, думает, что я взял вас в заложницы. Или говорю о своей любви. Или делаю из вас предательницу… К черту! Дайте мне уйти.
Но она не отпустила его. Дрожа от гнева и стыда, с глазами, полными слез, девушка снова заговорила:
— Я никогда не желала тебе зла, Ланс. Ты насмеялся надо мной, над моей любовью. Ты сделал из меня дуру, заставив поверить в храброго, благородного Усака. Боже, какой дешевый маскарад! Ты унизил меня. Это я чувствую себя вывалянной в грязи. И по твоей милости! Я ненавидела тебя, Ланс, потому что презирала себя. Но я никогда не желала тебе зла. Боже, как я ненавидела тебя, Ланс Клейборн! Кем бы ты ни был и что бы не скрывал от меня, знай это. Господь создал тебя таким, каков ты есть. И возможно, когда-нибудь, Он вернет мне самоуважение!
Внезапно она повернулась и бросилась бежать к дому. Ланс пошел было за ней, но остановился и, опустив голову, направился к лесу.
* * *
Прошла неделя. В воскресенье в церкви Ланс рассеянно слушал болтовню вокруг себя и уже собирался уходить, когда взгляд его упал на скамью Уокеров. Девушка была там, бледная и, как показалось Лансу, немного напуганная.
Она повернула голову и их глаза встретились. Обида и гнев Ланса мгновенно исчезли: в ее взгляде он прочел послание, отчаянный призыв к осторожности. Эд Уокер подремывал, Алан Уокер сосредоточенно слушал проповедника, и когда тот произнес заключительную фразу «И да прибудет мир в сердцах ваших. Аминь», мрачно кивнул головой.
Ланс согнал муху с рукава, уронил Псалтырь, поднял ее и шумно опустился на скамью. Справа на него с явным неодобрением смотрела какая-то кумушка. Направляясь к священнику за благословением, она наградила таким же взглядом Истер Уокер.
Девушка снова посмотрела на него, на этот раз он ясно прочел в ее глазах: «Я хочу, чтобы ты пришел. Мне необходимо увидеть тебя». Первым побуждением Ланса было сделать вид, что он ничего не понял и отвернуться, но в ее взоре сквозила такая мольба, что юноша сдался и едва заметно кивнул в ответ.
Дождавшись, когда Эдвард и Алан направились к амвону, Ланс быстро подошел к Истер и они обменялись несколькими торопливыми фразами:
— Ваш отец… — спросила она, — с ним все в порядке?
— Да.
— Передайте ему, что мой батюшка сегодня приедет в Замок Клейборн.
— А вы?
— Нет. Я останусь дома.
— Дома… для меня?
Немного поколебавшись, она ответила:
— Да.
Они вместе вышли на улицу и Ланс помог ей сесть на лошадь.
Он не смотрел ей вслед. Его беспокоило смутное подозрение: почему Алан Уокер предупредил о своем предстоящем визите? Почему он должен предупредить отца?
Сидя на ступеньке крыльца дома в Галл-Коув и слушая Истер, Ланс чувствовал себя совершенно несчастным. Она была холодна и говорила лишь о деле.
— Мой отец, — заявила Истер, — вновь решил вернуться к вопросу, с которым ваш отец явился сюда этой осенью. Если вы помните, речь шла о союзе между нашими семьями. Тогда он был отвергнут. Сейчас мой отец решил по-другому.
— Вы имеете в виду…
— Я имею в виду лишь то, что сказала, — нетерпеливо перебила его она.
Он проглотил ком в горле и спросил: — Значит, теперь вы согласны?
— Нет! — вскричала Истер. — Отец говорит от своего имени, а не от моего!
— Но…
— Я скорее умру! Позвольте мне объяснить вам кое-что, и тогда между нами не будет недомолвок. Вам пора понять, Ланс, что мы с вами оказались в центре событий, которых не понимаем. Вы стали важным лицом в колонии благодаря своему знанию Запада, дружбе с Бэконом, мастерскому владению оружием, состоянию… Но эти же самые ваши… достоинства и сделали нас объектами интриги. Вы нужны губернатору. Он проверяет вашу лояльность, потому что сомневается в ней. Я же — лишь орудие, инструмент, каких у него сотни. Моего согласия никто не спрашивал.
Он молча слушал.
— Я хочу объяснить вам все, потому что вы должны мне помочь. Понимаете? Мне кажется, я знаю вас лучше, чем вы можете себе представить. Вы не из тех, кто, в силу политических обстоятельств, способен взять себе жену против ее воли. Я же не слепа! Ваш наряд и манеры лесного жителя не обманули меня, хотя, признаюсь, и взбудоражили мое воображение.
Он не проронил ни слова.
Истер Уокер вздохнула.
— Как всегда, я слишком много говорю, — она поправила растрепавшиеся волосы.
Внезапно он услышал свой собственный голос. Слова лились против его воли, но больше молчать он не мог.
— Мой отец вряд ли обрадуется этому визиту. Надеюсь, он будет вежлив, когда разговор коснется… упомянутого вами вопроса. Но он может быть и груб. Вы простите меня за это?
— О… да, конечно.
— Даже если мой отец пошлет вашего на… на солдатском языке?
Она кивнула. Он взял ее за руку так, словно это был кусочек хрупкого фарфора.
— Послушайте теперь меня, Истер Уокер. Мне нет дела до взаимоотношений наших родителей, ни до политических козней губернатора. Все, что вы слышали обо мне — правда. Я — друг Бэкона и сторонник его дела. Я знаю лес, а также язык индейцев и их обычаи. Однажды в некой таверне я действительно проучил нескольких нахалов. Но с того сентябрьского дня, когда я встретил девушку на пристани Арчерз-Хоуп, я изменился.
Ее пальцы сжались.
— Да, я изменился и больше не думаю о том, чтобы удрать к индейцам и охотиться вместе с ними у синих гор, — он немного помолчал, затем продолжил: — Бог свидетель, я никогда не думал о вас, как о выгодной жене. Вы просто всегда со мной, где бы я ни был. И тот глупый маскарад, столь обидевший вас, страшно мучает меня до сих пор.
Она высвободила руку. Он не сделал попытки вновь овладеть ей, а просто сидел и молча смотрел в пустоту.
— Вы тревожите меня, — сказала она.
— Не я, а ваша собственная гордость… О, простите, я иногда думаю вслух. Это свойственно людям, путешествующим по лесу в одиночку. Если бы вы вышли за меня, я бы показал вам МОЙ лес. Мы бы сидели у костра, и я бы рассказывал вам индейские сказки, пел их песни… Я бы научил вас не бояться в лесу ни человека, ни зверя, ни призрака…
— Вы говорите, как…
— Ну же?
— Как Усак.
— Конечно. Я и есть Усак, и я люблю вас. Вы же видите во мне лишь противного щеголя в дорогом лондонском парике и бархатном плаще… Кстати, не после ли встречи с Усаком вы так резко переменили свое мнение о щеголях?
