Саша оступилась, потеряла равновесие и едва не свалилась на пол.
– Вот она! – крикнул кто-то.
Саша уже наполовину высунулась в окно, когда вспомнила про шлем. Куда без него?
Чарли на улице прыгал и поскуливал от волнения. Саша подхватила шлем и потянулась к окну, но кто-то схватил ее за подол пуховика.
– Попалась!
Саша с тоской посмотрела на Чарли.
– Беги! Хоть ты убегай!
Чарли прижал к голове уши и остался ждать. Да что же это такое!
– Сейчас мы с ней разберемся. Эта?
– Со шлемом? Эта, эта.
– Подождите! – В душевую вбежала Люська. – Это не она.
Хватка на Сашином пальто на секунду ослабла. Этого оказалось достаточно, чтобы она вырвалась и вылезла через окно. В лицо ударил холодный, колючий снег. Свобода!
– Как не она? А кто же тогда?
– Ах, со шлемом, – вздохнула Люська. – Мне послышалось «с поленом». Тогда, может быть, и она.
Саша едва сдержала смех. А Люська-то совсем не трусиха! И они с Чарли побежали в лес.
* * *
Тропа была все такой же тихой и нелюдимой.
– Готов? – спросила Саша у Чарли.
Чарли утвердительно гавкнул.
Они шли и шли. Голые ветви деревьев смыкались над ними аркой. Небо темнело, пахло хвоей. От долгого бега Саша вспотела и расстегнула ворот пальто. От ее дыхания валил густой пар.
Сашок?
Знакомый голос снова ударил под дых. Саша согнулась, но не упала. Я все равно пройду, хотела сказать она, но в груди не осталось воздуха.
Она сделала шаг, за ним другой. Перед глазами плыло. Она наконец вдохнула.
Сашенька.
Тонкий высокий голос слегка искажен телефоном. Мама.
Не ехали бы в такую даль потемну. Там у них, в Муроме-то, что, нельзя переночевать?
Саша закашлялась. Горло саднило, как будто в него насыпали песка. На языке – горьковатый вкус пива. Губам жарко от поцелуя. Им не надо в Муроме в проходной комнате на полу. Им нужна закрытая дверь и широкий рыжий диван. Сашин. Ее голос беззаботный и слегка хриплый. Леша довезет. Не волнуйся. С ветерком доедем.
Сашок, на посошок?
Ее рвет на снег. Она ничего не ела, поэтому ничего не выходит. Только горькая зеленоватая слизь. Она вытирает рот тыльной стороной варежки. Снимает и выкидывает ее в снег. Идет дальше.
Голова раскалывается.
Рядом скулит Чарли.
Саша.
Ощущение такое, словно под черепную коробку пустили разряд электричества.
Надень шлем.
Она обхватывает голову руками. Все внутри нее орет. А ты?
Лешин щекотный смех и колючий поцелуй.
А я так.
С ветерком.
Что-то снова бьет под дых и сбивает с ног. Она уходит так глубоко в сугроб, что перестает понимать, где находится. Что-то лопнуло с хрустом, словно переспелый арбуз, но она никак не может понять что. Перед глазами снова плывет, летят блестящие мушки. Чарли скулит так тихо и далеко, что уже и не различить. Правая рука где-то под телом потеряла чувствительность. Что-то сместилось в районе таза, и нога повернута как-то странно. Голова… На нее словно надели ведро и ударили молотком. И она теперь резонирует и гудит, резонирует и…
Пахнет бензином. Асфальт под ладонью твердый и ледяной. А небо такое же черное, как асфальт. Ни огонька. И какая-то груда тряпок посреди дороги. И след от колеса. И арбуз. Расколотый красный арбуз с бородкой клинышком у опрокинутого мотоцикла.
Саша долго кричит так, что ушам больно, а потом теряет сознание.
* * *
– Она пошевелилась.
– Ты говоришь это уже в пятый раз за последний час. Прошу тебя, езжай домой, отдохни.
– Да нет же, она пошевелила рукой. Посмотри! Вот опять, видишь?
– Саша!
Что-то пикает над головой. Пахнет лекарствами. Чешется нос. Саша пытается поднести к нему руку, но сил нет и мешаются какие-то трубки. Ладонь падает обратно на простыню.
– Саша! Сашенька! Ты меня слышишь? Зови скорее врача. Скажи, что она проснулась.
Саша снова проваливается в темноту. На задворках сознания – холод и снег, и где-то скулит собака. Саша слушает и не понимает. Почему-то это было ей важно. Эта собака. Кто она?
Проспект Ленина, 14, квартира 50. Чебоксары.
– Что ты сказала?
Кажется, она произнесла это вслух. Попыталась. Язык не слушается, губы пересохли.
– Запиши.
Она едва шепчет. Надо собраться с силами. Еще чуть-чуть, и адрес исчезнет. Она это точно знает.
– Чебоксары. Проспект Ленина, 14, квартира 50. Пожалуйста. Там собака одна.
Она заперта уже несколько дней. Ее зовут Чарли. Но сказать это уже не хватает сил. Она засыпает, но темноты больше нет, и никто не скулит.
Поезд ушел без нее.
Евгения Кинер
Глядящий в ночь
Огонь в юрте повитухи почти погас, красные угли тлели в очаге среди золы, словно глаза злых духов.
«Плохой знак», – подумала Сайна.
Но выйти за ветками и подбросить их в очаг она не могла, боялась отвлечься. Прошло много часов, а стоны роженицы никак не сменялись плачем новорожденного. Младенец не закричал и после того, как мать, последний раз напрягшись, изогнулась и наконец смогла вытолкнуть его наружу. Повитуха подхватила ребенка, ловко обвязала пуповину красной нитью и перерезала ножом.
Мальчик молчал. Сайна шлепнула его, повертела в руках и даже слегка подбросила. Но тот не издал ни звука и лишь глядел на нее взглядом, какого не бывает у новорожденных. Смотрел как взрослый, будто все понимал.
«Снова плохой знак, – поморщилась повитуха, – ребенок не заплакал, значит скоро умрет».
Но умерла мать. Не успев подержать свое дитя, она покинула этот мир, улыбнувшись напоследок странной улыбкой, от которой у Сайны внутри все похолодело. А может, задрожала она от ветра, который, откинув полог юрты, позвенел железными колокольчиками оберегов и окончательно погасил огонь.
Глаза мертвой женщины смотрели в пустоту точно так, как глаза ее сына. Словно видели там кого-то. Ему она и улыбалась.
Его она встретила с радостью.
* * *
– Бабушка Сайна, погляди! – Тугал вытянул из корзины с собранными корнями серую ящерку и теперь разглядывал, осторожно переворачивая белым брюшком вверх.
– Отпусти, хвост себе оторвет.
Тугал удивленно округлил раскосые глаза, но ящерку бросил. Та сразу же исчезла, растворилась, неотличимая по цвету от серых камней.
Сайна села у юрты и принялась перебирать золотой корень, алтан гагнуур, очищая от подсохшей земли. Растение редкое, а в ее деле очень полезное. Тугалу исполнилось девять, он давно ходил в степь один, знал все травы и легко их находил. Лучше, чем сама повитуха. У нее уже и глаза стали не те, и колени болели.
Сайна внимательно посмотрела на мальчишку. Тот осторожно
