точно любили меня, точнее Сесиль.
Поцеловав кулон, я попросила няню помочь мне одеть его на шею. Спрятала матушкино благословение под платье.
— Няня, я хотела тебя спросить. Ты что-нибудь слышала о шкатулке моего отца с другими матушкиными драгоценностями? Может мачеха отдавала мне ее, я что-то позабыла о том.
Драгоценности матери надо было все же разыскать. Они бы мне очень пригодились в будущем. Если я получу развод мне надо будет на что-то жить. Отчего-то чувствовала, что мой скупой муженек вряд ли даст мне при разводе много денег, если вообще даст хоть су. А драгоценности можно продать, а лучше отдать под залог, а потом выкупить обратно.
— Никогда не слышала ни о какой шкатулке, деточка. Но может тебе поговорить с мачехой? Или самой поискать в кабинете или спальне твоего отца?
— Поговорить конечно можно, — поморщилась я. — Но вряд ли эта жадная мадам отдаст мне их по-хорошему.
После того дня моя жизнь более-менее наладилась. Следующие четыре дня я убивала время на прогулках в городском парке, расположенном неподалеку от особняка де Бриена и за чтением книг. Два раза ездила в дом отца и пыталась встретиться с мачехой. Но ее дворецкий не пускал меня даже не порог, заявляя, что мадам не желает меня видеть. Потому нам с няней приходись уходить ни с чем.
В тот день зарядил нудный дождь и в парк поутру я не пошла. Опять изнывала от безделья. Оттого едва в моей спальне появилась Манон, я тут же спросила у нее:
— Нянюшка, как ты думаешь, я бы могла сама сшить себе платье для прогулок? Это допустимо мне делать?
Все же мне нравилось шить и придумывать наряды для кукол еще в прошлой жизни. Почему бы не заняться этим сейчас? У меня было куча свободного времени, а полно сил и энергии.
— Ты сама платье? Но этим занимаются модистки, Сесиль.
— И что? Я хотела попробовать. Только надо купить ткань и…
— Нет, Сесиль! — воскликнула Манон в благоговейном ужасе. — Как ты такое могла придумать, деточка? Высший свет не одобрит этого. Ты же не плебейка какая-нибудь. Ты дочь барона Савиньи! Тебе не пристало марать руки о такое неблагородное дело.
— А что мне пристало? Тупо сидеть у окна и ждать мужа? — насупилась я, обиженно.
Манон даже не дала мне помечтать, сразу обломала крылья.
— Почему только ждать? Гуляй, читай книги, вышивай. Разве этого мало?
— Мало. Убираться мне нельзя, готовить на кухне тоже. Я словно птица в закрытой клетке. Хоть чем-то полезным мне можно заняться, няня?
В этот момент в спальню постучались, и после моего разрешения вошел слуга. Быстро поклонившись, он взволнованно выпалил:
— Мадам, там внизу…
— Кто-то пришел в гости, Жан? — спросила я напряженно.
— Нет, мадам. Там принесли корзину, и месье Леопольд не знает, что с ней делать. Послал за вами. Вы должны это видеть!
— Какая еще корзина, что за глупость? Цветы что ли? — спросила я, но слуга упорно молчал и только хмурился.
Спустившись вниз, в парадную я увидела Леопольда, и еще двух служанок, они стояли рядом и действительно разглядывали большую корзину. Я приблизилась ближе и остановилась как вкопанная.
В плетеной корзине с высокими краями, спал младенец. Голенький, едва прикрытый небольшой грязной пеленкой, розовощекий с темными короткими волосами. На вид это был не новорожденный, а малыш шести-семи месяцев.
— Боже, что это такое? — воскликнула я невольно.
— Его поставили к нашим дверям, мадам, — проскрежетал Леопольд, поджимая брезгливо губы. — Подкидыш. Только почему его не отнесли в приют или в монастырь непонятно.
Я присела на корточки, рассматривая внимательнее спящего малыша. Он крепко спал, и выглядел вполне здоровым и упитанным, только грязные тряпки, которые прикрывали его, портили его внешний вид. Вдруг я заметила сбоку, почти на дне корзины небольшой сложенный лист бумаги.
Вытащив его, я поднялась на ноги и раскрыла его. Послание было кратким:
«Ваше сиятельство, отдаю вам на попечение моего сына, Жозефа. Он также и ваш сын. Я не просила у вас помощи, с той поры как вы выгнали меня из своего дома. Но теперь я умираю. Чахотка съела мои легкие и, если вы читаете это письмо, значит моя душа на небесах. Прошу, не откажите мне в моей последней просьбе — позаботьтесь о нашем сыне. Умоляю вас.
Ваша несчастная Жизель Берфе»
Прочитав послание два раза, я сглотнула. У моего мужа был ребенок? Вот этот самый малыш? Я так опешила, что даже на миг потеряла дар речи. Снова окинула взглядом младенца, который мирно спал. Хотя чему удивляться, мой муженек был так любвеобилен, что это вполне закономерно.
— Кто такая Жизель Берфе? — спросила я тут же у слуг, проводя по ним внимательным взором, надеясь на то, что они что-то слышали о этой несчастной Жизель.
Глава 19
— Жизель Берфе была помощницей кухарки, служила у нас раньше, госпожа, — ответил Леопольд и поморщился, ему явно было неприятно об этом вспоминать. — Год назад граф выгнал ее с позором из этого дома, едва узнал, что она тяжела.
— В смысле с позором? — не поняла я. — Эта женщина была беременна от графа! И он ее выгнал с позором?
— Она была девицей семнадцати лет, и не замужем. И быть брюхатой в ее положении было безнравственно, — заявил жестоко Леопольд.
Я захлопала глазами.
Бедняжка была так юна, и наверняка этот кобель — граф совратил ее, я даже не сомневалась в этом. Похоже великосветских дам моему мужу было мало, так он обхаживал еще и служанок в своем доме. Пусть так. Но девушка забеременела от него! И он выгнал ее? Бедняжку на улицу?
У Рауля вообще есть совесть? Или хотя бы маломальская жалость к тем, о кого он вытирал ноги?
Едва представив во всех красках, что пережила бедняжка по жестокой воле моего супруга, меня тут же охватил неприятный озноб. Наверняка Жизель голодала, страдала, подвергалась осуждению общества и оттого заболела и умерла. И естественно любя свое дитя, она решила отдать его отцу — графу де Бриену. Все верно. Я поступила бы точно так же.
Он должен был отвечать за свои нелицеприятные поступки.
Неожиданно малыш проснулся. Оглядел нас серьезными глазками и заплакал. Мы все же были ему чужими.
— Прикажете выставить его вон? — спросил вдруг Леопольд.
— Что значит вон? — опешила я, оборачиваясь к мажордому.
— Потому что оставлять его здесь нельзя, мадам. Его сиятельству это не понравится.
Что может не понравится его сиятельству меня волновало в данный
