class="p1"> — Сэр, что это?
Снейп усмехнулся:
— Вам полегчало? Вопросы уже задаете…
— Нет… Я просто хочу отвлечься.
— Я не массовик-затейник.
— Вам так сложно ответить?
Приснопамятное упрямство Грейнджер. Еле лопочет, глазенки больные, губы кривятся — а туда же, спорит, требует, пререкается.
— Не сложно, мисс. Это Поцелуй Морганы.
— Что-о?
Девчонка от испуга даже распрямилась.
— Вы шутите?
— Ничуть.
— Это же яд! А говорили, не отравите…
Последнее слово она почти прошептала, и Снейп готов был поклясться, что в ее глазах появились слезы. Мерлин, она поверила! Героиня войны, прошедшая огонь, воду, медные трубы и Запретный лес, самая умная ведьма поколения — поверила!
— Успокойтесь, мисс Грейнджер. Это не Поцелуй, это Слезы Морганы. Самое сильное болеутоляющее на основе опия. Применяют при операциях и болевых шоках.
— Я знаю… про Слезы…
А вот теперь она откровенно ревела. Безропотно так ревела, словно щенок, подлезший под руку в поисках ласки, а получивший щелчок по носу: вроде и не больно, но так обидно. Вот вам и Героиня, вот вам и валькирия…
— Простите, мисс, я не учел, что при сильной боли восприимчивость к шуткам резко снижается.
— Шуточки у вас…
— Какая жизнь, такие и шутки.
— Вы и шутки — вообще понятия разнополярные.
— А разнополярные заряды притягиваются, если вы не знали.
Грейнджер уже не пыталась скрючиться, зелье подействовало. Главное теперь проследить, не подействовало ли оно слишком хорошо. Вон, у девчонки уже щечки зарозовелись, глазки блестят…
— Мисс Грейнджер, как вы себя чувствуете?
Похлопала ресницами, словно очнулась:
— Ой… и правда… как быстро прошло…
— Я не сомневаюсь, что прошло. Голова не кружится? В глазах не двоится? Дышите нормально?
— Я знаю симптомы передозировки Слез Морганы, сэр. Вы мне за эссе по нему «Выше ожидаемого» поставили. Я потом неделю доставала мадам Пинс, чтобы она меня пустила в запасники, где хранились ветхие экземпляры — найти первое издание лечебного журнала Мунго с описанием компонентов «Слез»…
— Как трогательно… — присев на корточки перед креслом, Снейп сжал пальцами тонкое запястье, нащупал пульс. — Нашли?
Теплая нежная кожа отзывалась на прикосновение тихим, осторожным, почти интимным «тук-тук… тук-тук…» Словно рассказывала что-то очень секретное, очень личное, что можно доверить только ему и никому больше…
— Нет. Так и не поняла, за что вы мне оценку снизили.
Если бы Снейп помнил, он бы сейчас обязательно объяснил, за что. Но если бы даже он помнил, он бы забыл об этом так же, как забыл обо всем на свете, упиваясь доверчивой нежностью пульса под пальцами… тук-тук… тук-тук… не замечая, что давно уже не считает удары сердца, а легонько поглаживает, обводит большим пальцем трогательную округлую косточку на девичьем запястье…
— Сэр…
Северус отдернул руку, словно обжегшись.
Грейнджер смотрела удивленно, но не испуганно. Смятенно, но не разочарованно. Заинтересованно. Выжидающе.
— Сэр, а скажите… школа получила документы на аккредитив?
Как интересно-то!
Наваждение прошло окончательно, Снейп выпрямился и ответил вопросом на вопрос в лучших традициях невоспитанности:
— А вы откуда знаете об аккредитиве?
— Сэр! — Грейнджер тоже вылезла из кресла и теперь стояла перед профессором, так близко, что почти касалась грудью… — Это Рон! Это все Рон! Он продал шахматную партию! Понимаете?
— Нет. Прекратите трещать и объясните медленно, с расстановкой.
Грейнджер бухнулась обратно в кресло:
— Когда мы в прошлом году застряли в лесу, нам какое-то время было совершенно нечего делать. Мы с Гарри прямо на стенки лезли, а Рон — придумывал шахматные партии. И придумал идеальный гамбит. Я ничего не понимаю в этом, но раз Рон сказал, что идеальный, значит, идеальный. Рон — гений в шахматах. А когда мы узнали, что школе не дают денег, он взял и продал ее какому-то французу, который помешался на идее взять мировое первенство по шахматам. У жены Билла, Флер, хорошие связи в «Сосьете Женераль», вот они и провернули сделку так, что Рон как бы вообще ни при чем. Понимаете? Ни при чем! Но ведь это неправильно! Так нельзя! Ведь теперь автором этой партии будет считаться тот француз, но ее ведь Рон придумал, и об этом вообще никто никогда не узнает!
— Ну вот я узнал с вашей помощью. Стало вам легче?
Опустились худенькие плечики, взор потупился.
— Вы не поверите, сэр. Стало. Я же не клиническая идиотка, понимаю, что такие вещи на широкую публику не выносятся. Но мне за Рона обидно. И надо же хоть с кем-то поделиться… Иначе я просто лопнула бы от негодования! Видимо, у Слез Морганы есть никем не зафиксированный побочный эффект — болтливость…
— Болтливость, мисс Грейнджер, побочный эффект вашего существования в природе.
Словно захлопнулись ставни. Опустилась решетка. Будто с грохотом упал в пазы тяжелый засов. Грейнджер вскочила, мгновение смотрела на профессора огромными глазищами, полными неподдельного ужаса, а потом бросилась к запертой двери, затрясла ручку:
— Откройте! Ну откройте же! Откройте!!!
По мановению руки озадаченного профессора дверь распахнулась — бесшумно.
Поттер и Уизли ввалились в кабинет, разевая рты в беззвучном крике, бледные и перепуганные, сграбастали Грейнджер с двух сторон, а она вцепилась в них обоих, как утопающий хватается за спасательный круг, и дрожала, и дышала тяжело и прерывисто, и тоже силилась что-то сказать, но ни звука не слетало с ее быстро шевелящихся губ…
Снейп наблюдал за этим безумным немым представлением и начинал кое-что понимать.
И от этого понимания профессору Зельеварения, бывшему Упивающемуся, убийце и шпиону стало страшно, как никогда в жизни.
* * *
…Жить! Жить! Жить!!!
Как же хочется жить!
Но торжествующий хохот звучит приговором.
Палящий жар пульсирует в голове, в груди жжет, раскаленным ошейником стискивает горло. Кажется, кровь шипит, закипая. Душная тьма опускается тяжелым глухим пологом.
Кричишь, но звука нет, дерешь горло немым воплем, раскаленный воздух наждаком терзает горло, но невозможно не кричать, не звать на помощь — хотя и понимаешь, что помощи не будет…
Занавес.
— Профессор! Профессор, проснитесь!
С последним приступом иллюзорного
