жизни. Точней с ее ошметками.
Но… я с трудом понимала, что вне моего желания происходит то, чего я так не хочу.
В темно-голубой радужке под густыми ресницами отражалось мое лицо, словно я гляжу в зеркала. А Гордеев плавно опускал взгляд вниз к моим губам, краем глаза я увидела, как медленно поднялась его рука и тут же почувствовала кончики пальцев, скользящие по краю моего подбородка.
Что со мной, почему я как муха, прилипшая к паутине под этим взглядом? Шелохнуться не могу. Это должно было пройти за два с лишним года… меня должно было отпустить, выветриться, забыться. Я хотела стереть его из своей жизни до последнего воспоминания, и стерла же! На долгое время, пока не видела его, не слышала и избегала всеми возможными способами. Он исчез для меня.
И вернулся.
Стоит теперь, смотрит, будто между нами не было этих двух лет и бездонной пропасти, до краев наполненной обидой от предательства.
— Это он сделал? — очень тихо произнес Саша, проводя пальцами по моей шее прямо под подбородком.
И тут я вспомнила, что Артур душил меня, впишись пальцами именно в это место. Должно быть, там остались какие-то следы. Это отрезвило меня не хуже, чем холодный душ. Весь гипноз как рукой сняло, а мысли мои затопило осознание, что я только что ушла от мужа.
Вильнер растерзал меня своей изменой и бросил во всех смыслах этого слова, оставил ни с чем и дырой в сердце, такой, что не прикрыть, ни зашить. И сейчас оно, будто судорожно пытается заполнить это негативное пространство хоть чем-то… кем-то, кто не имеет больше права в нем находиться.
Нет! И еще раз нет!
Совсем не нежным жестом я отодвинула от себя руку Гордеева.
— Это не должно тебя волновать.
— Но волнует, — упрямился он.
— И здесь тебя не должно быть!
— Но я здесь! Ника, не увиливай, ты только что обещала все рассказать.
Я глубоко вздохнула, понимая, что загнала сама себя в ловушку этим обещанием. Надо было отдать ему на растерзание Вильнера и не думать больше о том, какую боль тот причинил мне своим предательством. Пусть бы его там повозили лицом по мраморным полам, объясняя, какой он нехороший человек. Но, кажется, я не умею мстить.
А вот признаться Гордееву, что ничего у нас с Артуром не получилось, теперь придется, хоть это и невыносимо сложно.
— Ника, — он стоял слишком близко, чтобы я чувствовала себя спокойной. Не чувствовала себя маленькой и уязвимой возле его груди и широких плеч под серым пиджаком, что совсем недавно я прижимала к своему лицу, торопясь надышаться на прощание.
— Мы разошлись, — решила коротко и сразу по делу. Зачем мне мусолить подробности, от которых больно.
Он свел брови с явным недоверием к моим словам, будто чувствовал, что это лишь половина правды. Только ее начало. И ведь смотрит на меня как рентген, просвечивая насквозь, и ждет продолжения.
— Я от него ушла и не хотела ждать утра, поэтому была на дороге, где ты меня встретил, — добавила я подробностей, которые могли бы его удовлетворить.
— Что он сделал? — снова повторил этот упрямец, точно зная, что все дело именно в Артуре, и не собираясь отступать. — Ника, что?
Я не выдержала.
— Он мне изменил, мы поругались, я психанула и ушла? Да ночью, да пешком! Что ты еще хочешь от меня услышать? — я вскинула подбородок, — хочешь, чтобы я тебе жаловалась? Может, порыдала на плече и сказала, что ты был прав и наши с Артуром отношения были ошибкой? Не дождешься! — во мне кипела обида и боль, выплескиваясь наружу из-под тонкой корки едва наросшей брони. — Мои отношения, только мое дело! Ты встретился мне чисто случайно! Зачем ты теперь приехал? Чтобы я отправилась в твою «другую» квартиру? Води лучше туда своих любовниц! А лучше не изменяй жене!
От каждой моей новой фразы он делал полшага назад, будто я била его или отталкивала. И ведь именно так и было. Но зачем он здесь? Поиздеваться надо мной? Что хочет? Злорадствовать, как и мама? Повторять: «А я говорил. А я был прав. Ты не слушала меня и вот ты теперь где»?
Пусть катится туда же, куда и Вильнер!
Вместе, как настоящие друзья.
Я развернулась и резко распахнула дверь квартиры, увидела краем глаза, как мелькнула тень в дверях маминой спальни. Почти уверена, что через входную дверь было очень много чего слышно, но почему-то стало плевать, что она обо всем этом думает.
Найдя быстро телефон Гордеева, я снова вышла на площадку, где он, как я и предполагала, все еще ждал меня. Я не понимаю, зачем ему это.
— Вот! — я протянула ему выключенный смартфон, — я случайно схватила его в машине, когда уходила. Перепутала, не глядя, со своим. Не собиралась его ни брать, ни красть. Верни мне, пожалуйста, мой, он где-то под сидениями валяется скорей всего.
Выпалив все это, я застыла, опустошенная как сдувшийся шарик.
Гордеев осторожно взял телефон из моих отчего-то дрожащих рук и посмотрел на него странно, будто в недоумении. Его безразличная маска, что он натянул после моих нападок, вдруг сломалась, показывая мне совсем другого человека. Растерянного, уязвимого, со спрятанной болью в глазах.
Нет, мне просто кажется! Он всего-навсего изменяет жене и спалился случайно, потому и беспокоится.
— Тебе звонила жена, — решилась добавить раз уж у нас вечер откровений, — я случайно взяла трубку, и она слышала мой голос, я позвала тебя по имени. Так что будь готов и… придумай для нее какие-нибудь оправдания.
— Что? — он словно не понимал, о чем я говорю.
— Я не должна прикрывать чужие измены, не после того, что со мной произошло, но… считай это моей благодарностью за спасение от тех уродов на дороге. Если нужно, я могу подтвердить ей твою… — я неопределенно поводила рукой в воздухе, — легенду или что вы там обычно рассказываете. Скажи, что ты забыл телефон в кофейне, а я знаю твое имя, потому что подписывала тебе стаканчик. — Я несла полный бред, зная об этом, и видела отражение этого безумия в его глазах, — у тебя богатая фантазия. Справишься, раньше же справлялся.
Гордеев убрал телефон в карман пиджака и отвел взгляд, замерев на бесконечно долгое мгновение, словно там, за окном, куда он уставился, в черноте сумасшедшей ночи большой неоновой вывеской горело понимание, что ему ничего не светит со мной. Осталось только прочитать и осмыслить.
Поезд ушел.
Сошел с рельсов и упал с моста. Огромного моста высоко
