Комитет выставки такие письма: «…выставочный комитет Центрального Президиума АХРР полагает, что в нем представители чисто эстетических группировок представлены непропорционально по сравнению с художниками, выявляющими в своих произведениях общественный момент, в то время, как последние являются характерными для современного искусства СССР, как оно выявилось на выставках последних двух лет»26.
В феврале к процессу отбора произведений на выставку официально присоединились японский пролетарский художник, представитель Японо-советского литературно-художественного общества Ябэ Томоэ и японский журналист Курода[66]. На практике их роль заключалась скорее в информационной поддержке выставки, чем в реальном выборе картин. Кроме того, в дальнейшем Ябэ выступал в качестве одного из сопровождающих выставки и переводчика27.
В итоге проблема качества работ все же была решена – благодаря назначению комиссаром выставки Николая Пунина, выдающегося искусствоведа, крупнейшего специалиста по современному искусству того времени. По словам самого Пунина, на выставке, не имевшей изначально никакого плана, общее количество объектов и имен художников уменьшилось за счет повышения избирательности: «Переделал всю выставку; удалось настроить Луначарского – председатель жюри – и 110 холстов АХРР’а были выброшены»28. В списке экспонентов осталось около 70 художников: Серебрякова, Грабарь, Кустодиев, Фаворский, Герасимов, Архипов, Фальк, Удальцова, Бебутова, Петров-Водкин, Тышлер – громкие имена, блестящие произведения[67].
Надо отметить, что у ВОКС на эту выставку были собственные планы. Их на заседании правления ВОКС в марте 1927 озвучила Ольга Каменева, председательница общества: «Материальное осуществление этой выставки представило значительные трудности, но известные перспективы сбыта заставили поднять вопрос, что эта выставка может представить некоторый сбыт нашим картинам заграницей. Как известно, сбыт на внутреннем рынке очень невелик. Не так давно на собрании художников Луначарский проводил мысль, что поиски внешнего рынка очень настоятельны, так как только они являются бесспорной базой для дальнейшего развития нашего искусства… Благодаря перспективам сбыта, при скудном и бедном ассигновании, силами художников удалось осуществить эту выставку… Исключительное внимание, которое проявляют к выставке представители японской прессы, показывает, что и рекламно-пропагандистская сторона также будет хорошо обставлена»29.
Предполагалось, что общая сумма продаж живописных произведений может составить 78 600, а графики – 16 486 рублей. Работы Петрова-Водкина оценивали в диапазоне до 1400 рублей, Машкова – до 1500, Альтмана до 1200, Фалька – до 1200 рублей. Рассчитывали и на определенные доходы от продаж билетов и каталогов: согласно предварительной смете, предполагалось, что входная плата принесет 10 000 рублей, 2 250 рублей – продажа иллюстрированных каталогов и 750 рублей – неиллюстрированных. Кроме того, для продажи были напечатаны 25 открыток с репродукциями[68].
Окончательный список работ на выставку был утвержден 4 марта 1927 года, а 24 марта они уже были отправлены в Токио. Пунин и Аркин, сопровождая 11 ящиков с экспонатами (137 живописных полотен и свыше 300 листов графики), выехали из Москвы во Владивосток. Первым местом проведения – как и планировалось изначально – стали залы в здании газеты «Асахи» в Токио[69]. По прибытии на место выяснилось, что «по целому ряду технических причин открытие выставки могло состояться лишь 15 мая» и целый месяц стал для сопровождающих выставки «туристическим»30. Пунин писал, что пользуется этой возможностью, «принимая все приглашения», – и его впечатления от происходящего довольно противоречивы. С одной стороны: «Выставка, во всяком случае, имеет уже огромный идеологический успех. Почти не проходит дня, чтобы какая-либо из газет не писала по поводу этой выставки, или о нас, или вообще о русском искусстве. Нас приглашают, возят, показывают. Не без интереса слежу я за тем, как происходит из-за нас скрытая борьба двух враждующих художественных лагерей: тех, которые за старый мир и „против цивилизации“ (цитирую буквально), и тех, которые прониклись идеями Парижа и не хотят больше слышать о какемоно (японская картина). Так как подбор нашей выставки многосторонен, то, действительно, трудно решить – кто мы. <…> Выставка наша взята под весьма высокое покровительство – так что я даже не могу пересчитать всех званий тех титулованных особ, которые согласились быть членами комитета (вспомните „100 лет французской живописи“[70]). Новый премьер также дал свое согласие быть президентом выставки. Как и полагается в таких случаях, мы уже не играем в этом никакой роли; политические и экономические колеса вертятся и мелют помимо нас, мелют и вертятся»31. И правда – издания по искусству «Центральное искусство» (Chūō Bijutsu), «Ателье» (Atorie), «Международная фотография» (Kokusai Shashin Jōhō), а целый ряд других газет и журналов подготовили к открытию обзоры. «Русские снова в моде!». С другой стороны, от художников Пунин чувствовал некоторую отчужденность: «Встретили нас хорошо, но не слишком; много низких поклонов и комплиментов, но, по существу, холодок столичных жителей. Только друзья Ябе – общество, подобное нашему левому Объединению, – интересуются по-настоящему. Они не кажутся мне особенно интересными, т. к. в сознании их всё перепутано: Маяковский, революция, Америка, пролетарская культура, АХРР, Чехов, Достоевский, Пильняк, Вербицкая – все смешано в одну кучу и всё им интересно. Требуют при этом, чтобы их называли „товарищи“. Хлебникова не знают, и трудно было убедить их в том, что Маяковский – ученик и подражатель Хлебникова, а не наоборот»[71].
Н. Н. Пунин и Д. Е. Аркин (слева) на развеске выставки советского искусства в Токио. 1927. РГАЛИ
Все это, однако, никак не повлияло на успешность открытия. «Ну вот – состоялось наконец открытие, – писал Пунин, – Доклад прошел почти блестяще; было около 1000 человек, хотя шел дождь. Фотографировали, но карточек еще не видал. Говорят, моя речь была лучшая. Вчера был первый день выставки – по приглашению; сколько было народу, не знаю, так как был только в те часы, когда был наш посол. Одновременно был французский посланник и принц Ито – церемониймейстер двора. Угощали их (мы!!!) чаем. Вечером был в театре. Аркин говорил, что под самое закрытие пришел полковник Нобиле – летчик – он сейчас здесь. Цензура сняла две вещи: Тышлера „Погром“ и Лебедева рисунок натурщицы (сочли неприличным, со спины можно). Тырса, Пахомов, Лебедев висят отлично, вместе в одной комнате; Лебедев и Пахомов нравятся художникам, живопись Пахомова висит с Куприным и прекрасно выглядит – вообще он в успехе»32.
Выдержки из речи Пунина на открытии опубликовали и в японской, и в советской прессе: «Разрешите мне от имени советских художников всех возрастов и всех школ приветствовать собравшихся здесь деятелей искусства и печати. Нам тем более дорог этот час встречи, что все мы знаем о великой роли искусства Японии в судьбах европейского и, в частности, русского искусства. Отправляясь сюда, мы хорошо понимали, что едем в страну
