с большой художественной культурой. Мы привезли образцы своего искусства на суд действительных знатоков. Конечно, для того, чтобы культурный союз наш был действительно прочен, недостаточно одной нашей поездки и той выставки, которую мы привезли. Дальность пути не позволила нам взять многого, что, безусловно, представляло бы для вас интерес. Пользуюсь нашим вашим исключительным гостеприимством, мы хотели бы вам показать советское искусство во всем его многообразие. Для осуществления этого, однако, необходимо чтобы японские художники, со своей стороны, обнаружили доверие к нам, и так же охотно, как делаем это мы, раскрыли нам сокровищницу современной японской художественной культуры. Ведь путь от Москвы до Токио тот же, что и от Токио до Москвы. Приезжайте же в Москву с выставкой японских художников, мы ждем вас и в доказательство того, что эти слова не только выражение благодарности за ваше гостеприимство, я могу сообщить вам о знаменательном повороте, который переживает передовое искусство в последние годы. После того как влияния Парижа были исчерпаны, а эти влияния были, может быть, не менее сильны, чем в современном японском искусстве, русские художники обратились на восток, и сейчас многие из них ищут оплодотворяющей художественных идей в глубокой культуре восточных народов. Тем решительнее для нас близкое знакомство с таким могучим и культурным восточным соседом, как Япония. Кто знает, не вырастут ли из сближения наших народов таких художественные формы, которым будет подражать Запад и которые откроют новую эру в мировом искусстве?»33.
Выставку посещали около 500 человек в день, и не последнюю роль в этом сыграло личное присутствие Пунина, ее комиссара, – его выступления были невероятно популярны34. Аркин не слишком преувеличивал, когда писал: «Весна и лето этого года могут быть названы настоящим „русским сезоном“ в главнейших городах Японии. Советское искусство – в центре внимания японской общественности и художественных кругов»35. Но в то же время эти слова справедливы скорей для Токио. Пунин в своей статье об итогах этого проекта отмечал: «Выставка в Осаке протекала тихо, без особенной рекламы и без торжеств. Наступал период дождей (нюбай[72]), влага насыщала все и проникала всюду; трудно было ходить и дышать. Начался летний разъезд»36. И еще: «Трудно говорить об успехе выставки в Нагойе; за пять дней ее посетило около 3.000 человек, но ярлыки с обозначением авторов и названий были приклеены прямо на стекла поверх рисунков, и так висели всё время выставки, несмотря на мои протесты. Это обстоятельство не мешало, очевидно, нагойцам оценить русское искусство»37. Кроме того, в пику Аркину, сообщавшему, что «успех выставки колоссальный. Все газеты и иллюстрированные журналы были заполнены репродукциями наших картин и статьями, отмечающими жизнерадостный и бодрый характер наших художников»38, сам Пунин признавался, что он до конца так и не понял, какое же впечатление она произвела на японцев, однако отмечал, что молодые художники были разочарованы, поскольку произведения «революционного футуризма и кубизма» почти не были представлены в экспозиции. В то же время, писал Пунин, «один наш друг-японец выдал нам тайну этой встречи двух искусств, сказав: через год выставок японских художников нельзя будет узнать: они будут полны подражаний русскому искусству. Этому нельзя верить и, вместе с тем, этому невозможно не поверить»[73].
Николай Пунин. На выставке русских художников в Японии. 1927. Архив семьи Н. Н. Пунина
По меркам ВОКС выставка тем не менее стала провальной, прежде всего с финансовой точки зрения. Из переписки со Спальвиным следует, что во многом в этом винили именно его: «Что касается „материального провала“, мы не собирались взвалить вину на вас, т. к. во многом виноват финансовый кризис Японии. Но договор с „Асахи“ был заключен с вами неудачно. Как показывает выставка в Нагоя, в организации которой вы не принимали участие, там посещаемость была выше, чем в Осаке, и материальный эффект значительнее. Ваше собственное признание, что Асахи потерпело убытку всего 160 иен, указывает на то, что Асахи заплатило мало за колоссальную рекламу, которую мы ей делали выставкой. Вы не сумели настоять на печатании альбома, когда частные торговцы нашли возможным пойти на риск их издать»[74].
Фигура Спальвина как уполномоченного ВОКС в Японии очень любопытна и показательна с точки зрения организации дела культурного обмена 1920-х годов. Эту должность Евгений Спальвин получил в 1925 году, когда между Японией и Советским Союзом были установлены дипломатические отношения, а вместе с ней две другие: представителя Икрестпола – «Исполкома союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца» – и секретаря японского языка (драгомана) советского посольства в Токио39. Такое совмещение нескольких назначений было в те годы правилом, а не исключением: в СССР существовала серьезная нехватка квалифицированных (и особенно дипломатических) кадров, сохранявшаяся как минимум до 1950-х годов. Тут можно вспомнить, что даже уполномоченного представителя могли назначить сразу в две страны – как это было в случае с Константином Уманским, ставшим послом СССР в Мексике (1943) и Коста-Рике (1945).
Спальвин к моменту своего назначения на работу в посольство двадцать лет изучал и преподавал японский, китайский и русский как иностранный (в Японии). Спальвин, преподаватель Восточного института, а затем восточного факультета Государственного дальневосточного университета, декан, и. о. ректора и первый советский японовед, успешно осуществлял свои обязанности секретаря Посольства, но вот в должности «уполномоченного ВОКС» так и не смог утвердиться – его работу в Обществе неизменно сопровождали конфликты и упреки. «Японская тайная полиция зафиксировала рассказ доцента Дальневосточного университета Н. П. Овидиева о том, что Е. Спальвин часто жаловался на перегрузки», – пишет Икута Мичико40. При этом на Спальвина тоже поступали жалобы, например от Николая Пунина в мае 1927 года во время подготовки выставки41. Коллеги по ВОКС писали Спальвину в августе 1927: «Мы должны вам откровенно сказать, что приезжающие из Японии иностранцы и русские жалуются на Вашу авторитарность и нелюбезность. Мы долгое время считали эти жалобы случайными и несправедливыми. Но новые сведения, полученные нами, вполне подтверждают доходившие до нас слухи»42.
Спальвин периодически пытался подать в отставку и практически не встречал сопротивления ВОКС в этом намерении: «Что касается вашей надежды освободиться от представительства ВОКС, то позвольте вам сказать, что мы слишком дорожим нашим делом, чтобы навязывать кому бы то ни было такую ответственную и почетную работу, как представительство нашего общества. Нам трудно, однако, понять и оценить тот тон, которым вы считаете возможным говорить с общественной организацией, которая вам доверила свои серьезнейшие интересы и не раз благодарила за бескорыстную работу, которую она, к сожалению,
