class="p1">В ящике стола лежали и другие фотографии: на них был изображен, видимо, сам Харламов – седой мужчина пятидесяти лет. Вот он на отдыхе вместе с сослуживцами. Вот Харламов, Сергей и Толик на шашлыках, вот все они, включая Вику, на субботнике, выкорчевывают деревья на четвертом этаже милицейского здания – Виктория смеется и гладит Харламова по голове, он смотрит на нее и улыбается. Вот Сергей, широко раскрыв рот и закрыв один глаз, делает вид, что опустит руку на Викину грудь. Вот все они на первомайской демонстрации, Анатолий обнимает Вику за талию. Она, закатив глаза, пытается освободиться от мужчины. Вот Юра из горлышка пьет водку. Подтянутый мужчина. Видно, что следит за собой. На всех фотографиях Харламов выглядел безупречным.
* * *
Филимонов нашел в ящике стола фотографию – Вика, Сергей, Толик и Харламов позируют на фоне двери в УВД. Вика выглядит испуганной.
– Это мой первый день на работе. – Девушка заметила, что Филимонов рассматривает фото с ее участием. – Все кажется новым.
– Справа на фото Юрка Харламов. – Сергей Окошкин подошел к Филимонову и Вике. – На твоем месте сидел, но вчера он ушел на пенсию, убрать за ним не успели.
– Не страшно. Я уберу. А что, самому хозяину фотография больше не нужна?
– Думаю, что нет. Он ушел на пенсию и сразу внезапно и тяжело заболел. Фото можно выбросить в мусорное ведро – оно стоит у входа в туалет, – посоветовал Анатолий. – И то, что в ящике, тоже выбрасывай. Не успели сами ликвидировать. Извини.
Когда-то мать Филимонова работала контролером на проходной завода «Ростсельмаш»: сличала фотографии на пропуске с реальным внешним видом работника. О себе во время семейных застолий она говорила:
– Я как оператор машины времени: работаю с прошлым и сравниваю его с настоящим. Устраиваясь на работу, человек на что-то надеется. Может быть, даже хочет начать новую жизнь. Такой человек часто улыбается, перед тем как сфотографироваться делает оригинальную прическу, надевает новый костюм, даже ботинки могут быть новыми, хотя их никто не видит.
Мать заканчивала производственный монолог на минорной ноте:
– И я вижу, как он, спустя годы, идет на работу уже совсем другой, старый, некрасивый, похмельный, разочаровавшийся. И может быть, даже больной. Потерявший волосы и надежду.
– Ты, Лиза, ни с кем своими наблюдениями не делись, – советовал отец, который не раз слышал эти рассуждения от жены.
– Почему, Саша? – спрашивала Лиза.
– Жить не хочется, – говорил отец и предлагал выпить еще рюмку.
С точки зрения Николая, один вид заводской проходной, облицованной тусклой оранжевой плиткой, мог свести с ума. Ему казалось, что проходная – вход в ад, который пахнет горячим металлом и старым кефиром, бесплатно выдаваемым в ночную смену. Мать часто приносила невостребованные бутылки домой.
Николай тогда спросил мать:
– Мам, как думаешь, а можно ли угадать, кто из работников станет преступником? Вы храните фотографии, после того как человека посадят?
* * *
Мать договорилась с начальником отдела кадров, который тогда в рабочие перерывы ухаживал за ней, и Николаю под расписку выдали двести сорок фотографий бывших работников завода, осужденных за кражи, грабежи, хулиганства, убийства и изнасилования.
«Мы ничего не выбрасываем, есть фото всех преступников, даже Литвинова, изнасиловавшего пенсионерку. Нет только мастера цеха товаров народного потребления, – сказал начальник отдела кадров. – Нарпотребщик был осужден за шпионаж. Но даже я не знаю, на разведку какой страны он работал. Его дело засекретили, а фотографию уничтожили».
В отдельной папке хранились снимки осужденных ударников коммунистического труда за 1945–1960 годы, индивидуальные и групповые. Счастливые мужчины и женщины уверенно смотрели в будущее, но, как оказалось, впереди их не ждало ничего хорошего.
Николая поразил портрет старика лет семидесяти пяти. У него было морщинистое лицо, из-за многочисленных складок напоминавшее носорожью морду. У «носорога» был приоткрыт беззубый рот, а в глазах застыл ужас, будто он однажды увидел что-то жуткое и не смог забыть. Когда он умер, стало понятно, что в его глазах застыл страх его жертв, – старик был каннибалом.
Мужчина работал мастером на заводе нестандартного оборудования. Став ударником коммунистического труда, он за десять лет съел десять человек, по одному в год.
* * *
Особый интерес представляли групповые фотографии. Вот, скажем, кузнечно-прессовый цех номер два. Все ударники, шесть человек с заросшей переносицей. Но всегда видно, кто назначенный бригадир, а кто неформальный лидер.
Бригадир всегда чуть-чуть впереди. Если это женщина, то на ней самая большая шапка, типа одуванчик с начесом.
У назначенных мужчин-бригадиров – обязательно открыт лоб, волосы зачесаны либо назад, либо лежат параллельно линии горизонта. Мужчины считают, что высокий лоб говорит о большом уме.
У неформальных лидеров прищуренные глаза и плотно сжатые губы.
По фотографии, сделанной после производственного совещания, всегда можно понять, кто выступал. Выступавший, как правило, слегка растерян, все-таки попал в поле зрения начальства, но и чувство превосходства над остальным коллективом трудно скрыть – выступающие всегда улыбаются, простодушные – шире, хитрые – едва заметно. Убийцы – и потенциальные, и реализовавшие задуманное – никогда не улыбаются после собрания, для них окружающие не представляют ценности, им все равно, что о них думают.
Николай сосредоточился на карточках, размещенных на Досках почета. С его точки зрения, это были не просто снимки, а своего рода обращение к человечеству, манифест. Человек на фото говорил окружающим: вот такой я, пусть невзрачный, надел костюм, галстук, зачесал волосы назад. Вот я даже улыбаюсь, но брови у меня домиком, переносица узкая. Я слегка показываю клыки. Я опасен. Потому что я по природе хищник.
На первом курсе университета Николай разработал теорию: о характере человека можно судить по улыбке на фотографии и наклону головы: вправо, влево, к фотографу, от фотографа.
Есть люди-медведи. Они смотрят прямо в объектив, улыбаются, не открывая рта. Чтобы не были видны зубы. Такие добродушные увальни. Но они самые опасные.
Есть медвежата, то есть маленькие медведи, – медведи, которые еще не знают, кто они такие, не убившие никого, у них все впереди.
Далее. Люди-олени. Голова откинута назад. Шея открыта ножу. Это подсознательное желание быть убитым. И подсознательное желание убить тех, кто противится судьбе. Так сказать, взять на себя божественную функцию. Это сектанты, религиозные фанатики, политики.
Есть кабаны – голова наклонена вперед. Взгляд под ноги или исподлобья. Рот приоткрыт. Никогда не улыбаются. Знают, что их принесут в жертву, но будут биться до последнего. Олени – враги кабанов. С точки зрения оленей, кабаны – революционеры.
Есть белочки. Всегда растерянны, смотрят вперед, улыбаются, ничего не понимают в жизни. Они несамостоятельны. Могут всю жизнь казаться кабанами, оленями
