оконных рам. Их можно понять – жизнь взрослых очень скучна. Большую часть времени они топчутся на одном месте. Их много, гораздо больше, чем свободного места. Они стоят так близко друг к другу, зажаты так плотно, что даже развернуться в другую сторону – уже целая история. Поменяться с кем-нибудь местами – событие. Вот и все развлечения: любуйся затылком соседа, заросшим лицом соседа, ухом соседа, а если ты вдобавок маленького роста, то, скорее всего, вообще ничего не увидишь. Будешь тыкаться носом в чью-то заросшую рыжим волосом грудную клетку, в плечо, в лопатки. Мне это тоже предстоит: когда исполнится тринадцать, меня выставят наружу. Я перестал расти в восемь лет. Теперь все называют меня Кар-Лик.
Так что места рядом с окнами самые лучшие, козырные, как говорит Третья Няня. Взрослые, которым удалось застолбить их за собой, обычно не хотят их покидать. Защищают яростно, как вороны в книжках для малышей защищают свои гнезда. Не знаю, бывают ли вороны на самом деле. Я бы посмотрел.
Взрослые с той стороны окон считают, что им везет. У нас в доме не так уж много всего происходит, но это лучше, чем ничего. Нас девятнадцать, не считая Няни, смотреть на нас гораздо интересней, чем пялиться в чужой затылок.
Наша комната вытянутая. Справа корыто, железное колесо на стене и табуретка Няни. А еще люк на крышу и дверь наружу. Слева, между трех окон, наш лежак. Он так расположен, что ни из одного окна до него не дотянуться. Те, что снаружи, частенько тянут к нам руки. От скуки, с дури, из любопытства – я не знаю и не понимаю. Если бы у меня была такая возможность, я бы никогда никого не касался.
Нас девятнадцать, и почти все свое время мы проводим на лежаке – дощатом и занозистом. Мне одиннадцать лет, и мое место – второе справа.
Лет в пять или в шесть я просил Няню, тогда еще Первую, чтобы она разрешила мне лечь с краю. Чтобы пришел волчок, кем бы он ни был, и унес меня в «волесок», чем бы это место ни было. Но никто меня, конечно, с краю не положил – по краям лежат самые старшие. Впрочем, на моей памяти волчок ни за кем так и не пришел. Справа от меня, на краю лежака, место Зо-Зо. В апреле ему исполнится тринадцать, он получит оранжевый дождевик и кожаные подошвы на завязках. Мы все хором прочитаем благословение, Няня обнимет его, снимет с шеи ключ, щелкнет замок, и Зо-Зо уйдет наружу. Первое время он будет стоять прямо за дверью, и мы иногда сможем с ним переговариваться, будем смотреть друг на друга сквозь щели. Потом его оттеснят, он с кем-нибудь поменяется, постепенно он будет уходить все дальше, и мы о нем забудем.
Вот только Зо-Зо не хочет уходить. Внешний мир его пугает, он мечтает остаться в доме навсегда. После тринадцати внутри могут находиться только Няня и калечные – те, кто не может подняться на ноги. Первая Няня как-то сказала, что если не вставать с лежака, не ходить, не тренировать ноги, то мышцы ослабнут, и человек не сможет стоять на ногах. Конечно, она собиралась нас напугать, чтобы мы усерднее тренировались, но Зо-Зо увидел в этом возможность остаться. С тех пор уже в течение трех лет он пропускает тренировку на колесе, отдавая мне положенные ему полчаса в надежде на то, что в день Ухода он не сможет встать на ноги.
И я кручу колесо целый час вместо тридцати минут. Мне нравится. Колесо приделано к стене, и, чтобы на него забраться, надо подтянуться на руках, поставить ноги на холодные стальные педали и крутить, крутить, пока не выйдет время. Это лучший час в день, чистый восторг! Тело поет от усилий, а главное, в это время я в каком-то смысле один. Зо-Зо не тыкает в меня локтем, маленькая Чонка не ползает по мне – туда и обратно, туда и обратно, Слю-Ня не шепчет мне на ухо свои глупости, я не чувствую ни одного липкого прикосновения (помывочные дни случаются редко, ведь у нас только одна бочка для дождевой воды, и набрать впрок не получается), поэтому шестьдесят минут на колесе для меня драгоценны. Иногда Слю-Ня и Пу-Зо отдают мне свое время. Они не собираются оставаться дома, как Зо-Зо, просто они ленивы. Им не нравится крутить колесо. Я их не понимаю.
Те, кто остался дома после того, как им исполнилось тринадцать, живут под лежаком и никогда оттуда не выходят, даже в туалет. Возможно, у них там своя выгребная яма. Мы с ними не разговариваем, и не только потому, что нам запрещено: многие пробовали, но никто им так ни разу и не ответил. Говорят, перед тем как они уползают под лежак, Няня зашивает им рты. Они ведут себя так тихо, что если бы мы не находили около лежака пустые миски по утрам, то думали бы, что они там совсем умерли. В байку про зашитые рты я не верю – через носы, что ли, они кашицу едят?
Я даже думал: где-то под лежаком есть тайная дверь в полу, и они все через нее куда-то вышли. Думал, пока прошлой весной один из тех, кто жил под лежаком, не умер. Еда из его миски не исчезала в течение двух дней, а на третий его труп вытолкнули наружу. Он был очень бледен, сед и стар. Няня скормила его тело Прядильцу в погребе. С тех пор Зо-Зо мечтает занять его место.
Зо-Зо выдумал целую систему сигналов – царапанья и постукивания – и заставляет нас ее учить. Он уже придумал все самые нужные слова и каждый день сочиняет новые. Он говорит, мы будем переговариваться, он говорит, это будет весело. Зо-Зо думает, что умнее всех остальных до него, он думает – с ним все будет по-другому. Но я в том не уверен. Весело не будет. Когда Зо-Зо заползет под лежак, он просто исчезнет из нашей жизни.
В месяц дождей мы моемся каждый день. Наша бочка на крыше всегда полна, воду можно не экономить. Мы слезаем с лежака, даже Зо-Зо, который то ли уже действительно не может встать на ноги, то ли мастерски притворяется – он ползет на локтях и коленях. Все выстраиваются вокруг ободранного корыта, ждут, подпрыгивая, приплясывая, изнывая от нетерпения, вопят и прикрикивают на того, кто моется.
– Что пятки трешь, все равно добела не отмоешь!
– Эй, что на свое пузо уставился – всем мыться надо!
