class="p1">– Чонка, не играй с мылом!
– Посмотрите на Зо-Зо! Сидит – грязь из пупка выковыривает! Вылазь уже, увалень!
Я не кричу со всеми. Не потому, что мне не хочется скорее влезть в корыто, просто сам я буду мыться настолько медленно, насколько смогу. Если была бы возможность залезть в корыто последним, я бы всегда был в конце – последнего не торопят. Но Няня сама назначает нам очередность, и я последним не бываю никогда.
Я залезаю в корыто и ложусь – я маленький, помещаюсь. Раздается целый хор возмущенных голосов, но я закрываю левое ухо пальцем, а правым и так ничего не слышу, потому что два года назад напихал в него воска и повредил какую-то перепонку внутри.
Теперь я практически не слышу того, что мне кричат. Осталось только закрыть глаза и ненадолго остаться одному в теплой воде. Медленно намыливаю икры, сначала левую, потом правую, мыло выскальзывает и тонет, я поднимаю его, на ощупь нахожу железный кувшин и неспешно, в несколько приемов лью себе на голову пахнущую железом воду. Я знаю, что мне не дадут довести процесс до конца. Каждая секунда моего одиночества в теплой воде и резком запахе мыла может стать последней.
В этот раз я успеваю вымыть ноги и живот, прежде чем крепкие руки Няни выхватывают у меня кувшин, поднимают рывком, ставят на ноги и намыливают, намыливают, трут так, что из глаз выступают слезы. После на меня опрокидывают целое ведро холодной воды.
Я вылезаю из корыта, мокрый, вода с волос заливает глаза. Возможно, меня сейчас поколотят, такое уже случалось, но в этот раз все просто хохочут, тычут в меня пальцами. Видимо, Няня что-то такое про меня сказала, веселое, от чего потом со щек несколько дней не сходит стыдная краска. Она так умеет. Вот только я ничего не слышал. И мне плевать.
Первую Няню убил Прядилец в погребе. То ли она сделала ему больно, слишком резко потянув нить, то ли увлеклась шитьем и забыла про время, оставшись в погребе до пяти утра, чего делать ни в коем случае нельзя. В это время Прядилец начинает охотиться, даже если сыт – так он устроен, такой у него инстинкт.
Первая Няня была веселая. Она, наверное, больше всех любила нас, детей. Постоянно сюсюкалась, лезла целоваться, а я не мог полностью вытереть с лица ее слюни, только размазывал рукой. Зато она читала нам книжки. Их у нее было пять.
Первая ненавидела отпускать подросших детей наружу, долго плакала, когда провожала Жах-Лю. Вышила ей на дождевике узор из синих ягод. А на следующий день Первую убил Прядилец.
Вторая Няня не любила слов, просто молча заботилась о нас. Говорила только самое необходимое и с объятьями не лезла. Она мне нравилась больше всех, но пробыла она у нас недолго. Сверху, как всегда, сбросили контейнер с едой, но отчего-то промахнулись мимо приемной площадки. Контейнер проломил крышу, прямо над табуреткой Второй. Было очень страшно. Старшие пытались приподнять контейнер и вытащить Няню, но у них ничего не вышло. Даже когда мы все вместе, позвав малышей, стали его наклонять, нам это не удалось.
Третью Няню сбросили только через неделю. К тому времени у нас закончилась еда, а контейнер мы открыть не смогли. Вторая Няня носила ключ от него на веревке на шее, но то, что от нее осталось, находилось под контейнером, и ключ тоже.
К тому времени, как появилась Третья, вонь стала нестерпимой. Но новая Няня оказалась решительной, у нее на шее висел свой ключ. Она построила нас в цепочку, и мы начали доставать из контейнера банки с кашицей и протертыми кишками шарообразов. И когда контейнер опустел, старшие и Няня сумели положить его на бок.
Большинство наших не смогли смотреть на то, что осталось от Второй. Я тоже хотел отвернуться, но почему-то не сумел. Стоял столбом и глаз с нее не сводил. Время стало тягучим и медленным, а окружающий мир – ясным и четким, как ноябрьский день в момент внезапного солнца. Я смотрел на раздавленное тело и понимал: вот он, финал, конец моей, конец всех наших жизней. Жить на лежаке, есть, ползать, крутить колесо, слушать чужие глупости, торопить сидящего в корыте, в тринадцать надеть подошвы, натянуть на глаза капюшон дождевика и до конца жизни стоять снаружи, глядя в чей-то затылок. А потом вот это. Вся, вся наша жизнь – раздавленный труп. Просто мы не заметили, потому что еще не начало вонять.
Конечно, слова я придумал позже, когда подрос и чуть поумнел, но то мое ощущение было и страшным, и точным. И стоит мне только попытаться вспомнить этот момент, как оно возвращается, нимало не ослабев.
Шнурок на шее Второй был порван. Три ключа на проволочном кольце валялись рядом с изломанной рукой. И прежде чем их заметил кто-нибудь кроме меня, я решительно наступил на связку ногой. Отступил на три шага, волоча ногу, шаркая по полу, а потом согнулся, словно у меня скрутило живот, и медленно вытащил ключи из-под пятки, зажал в кулаке. Тогда я не мог объяснить себе этот поступок. Задним числом придумал, что ключи – память о Няне.
Я долго думал, куда бы мне их деть. У нас не было ни своих вещей, ни места, где бы мы могли их хранить, ни одежды, в которой можно было бы что-то спрятать. Единственное, что я смог придумать, это подняться, когда все уснут, а Третья спустится в погреб, чтобы проверить Прядильца. Тихо, не дыша, я соскользнул на пол, встал на четвереньки и засунул ключи под лежак с внутренней стороны ножки. Был риск, что живущие под лежаком найдут и заберут мое сокровище, но я надеялся, что им это неинтересно. И оказался прав.
Тело Второй отдали Прядильцу, запах выветрился, наша жизнь продолжилась.
Третья Няня была самой огромной из всех. Я вообще никогда не видел таких больших взрослых. Высокая и широкая, она с трудом могла протиснуться между нашим лежаком и стеной. Ни один взрослый из тех, что смотрели в окна, не смел протянуть к ней руку.
Маленьких нянь вообще не бывает. В самые холодные дни зимы, когда у взрослых снаружи изо ртов идет пар, она должна ложиться сверху и согревать нас всех. И новая Няня честно выполняла свою работу. Третья подминала нас всех под себя, становилось теплее, но мне было невмоготу. Я ненавидел это время. Третья была тяжелой и душной. Я задыхался, хватал ртом воздух и кусал пальцы так,
