что на них потом еще долго оставались красные дуги от зубов. Все, чтобы не закричать. Казалось, я растворяюсь в окружающих меня липких телах, что вообще больше никакого меня нет, а мы – часть какого-то многорукого, многоногого чудовищного существа, страшного, как тысяча Прядильцев, как бездумные глаза взрослых по ту сторону. Существа, которое никогда, никогда не остается одно, потому что у него много дрожащих, копошащихся тел.
Время от времени я терял контроль. Тогда я бился, кусался и требовал, чтобы меня выпустили. Если бы Третья позволила мне вырваться, я сполз бы на пол и тихо замерз там, прижав колени к груди, но Третья не давала мне освободиться. Она просто приподнималась, била меня по шее ребром ладони. И я вырубался.
Если попросить у Няни табуретку, можно глядеть в окно поверх голов взрослых. Когда у Третьей было хорошее настроение, она разрешала каждому из нас глядеть наружу по десять минут. И можно было выбрать окно, в которое будешь смотреть.
Чаще всего выбирают северное. С той стороны пролегает шоссе, по которому ездят бульдозеры с прицепами. Те, что возят молочных китов. Никакого расписания у них, похоже, нет, поэтому увидеть их мы можем только случайно, если нам подмигнет удача. Мне вот повезло три или четыре раза.
Чаще мы заставали проезд кита теснясь на лежаке. Тогда мы слышали восторженные вопли и крики боли, тарахтение и дребезжание, а потом начинался молочный дождь.
Тем, кто стоит снаружи, места не хватает никогда, поэтому многие вынуждены стоять прямо на шоссе, толпа их просто выталкивает. С одной стороны, они всегда получают свою долю китового молока, у них всегда круглые животы, они никогда не голодают, тогда как тем, кто стоит дальше, приходится ловить каждую каплю, толкаться, подпрыгивать, распихивать соседей локтями. Причем все это вовсе не гарантирует, что ты наешься. Так что стоящие рядом с шоссе всегда в выигрыше.
С другой стороны, далеко не все успевают увернуться, убраться с дороги, когда бульдозер с китом проезжает мимо.
Я все же думаю, что у того, кто ведет бульдозер, нет цели задавить как можно больше взрослых. Третья как-то раз заметила, скривив рот, что если бы водитель только захотел, то поехал бы в десять раз быстрее, гнал бы и давил, гнал бы и давил… На самом деле ему нет дела до окружающей его бесконечной толпы. Он выполняет свою работу и не считает попавших под ковш.
Взрослые разбегаются в стороны, расталкивают друг друга, падают, по ним идут другие. Возможно, в давке по обе стороны от шоссе гибнет больше людей, чем бульдозер увозит в ковше.
Зато на уцелевших дождем льется китовое молоко. Кит на прицепе, огромный, наверное в три наших дома, поставленных друг на друга, раскачивается и дрожит. Фонтан, бьющий из отверстия в белой с красными прожилками спине, поднимается высоко в воздух, молоко струями падает вниз, в протянутые руки, пригоршни, в распахнутые рты, стекает по волосам и бородам, течет по земле, смешивается с грязью, собирается в мутные лужи. Наконец бульдозер с прицепом и китом скрывается вдали, увозя с собою всех, кто не умел и не хотел вовремя уйти с дороги. Взрослые за нашими окнами облизывают пальцы, хлопают друг друга по плечам. Они пережили сегодняшний день, возможно переживут и завтрашний.
Я смотрю в окно. Вопли стихли. Люди снова заполнили шоссе, начинают собирать тела раздавленных. Три или четыре взрослых поднимают труп над головами и бросают его в сторону, на головы других соседей, те подхватывают его и перебрасывают дальше. Это повторяется и повторяется. Тела словно бы уплывают на волнах, будто кусочки грязи в корыте, после того как ты уронил мыло.
Я думаю: «А что бы было, если бы кто-нибудь взял и не стал драться с другими за лучшую струю молока, а вместо этого ухватился бы за задний борт только что проехавшего прицепа, подтянулся и лег рядом с колыхающимся белым китом. Он бы ехал и ехал, ехал и ехал, увидел бы много домов, за его спиной остались бы тысячи залитых китовым молоком взрослых, и все это время он был один, почти что совершенно один, потому что кит настолько огромен, что просто-напросто не считается, а от случайных взглядов можно и отвернуться».
А что, если бы я сам запрыгнул на прицеп? Что, если бы это я смотрел, как исчезает вдали мой дом? Если бы это я лежал под боком у кита, закрыв глаза, и не было бы никого, кто мог бы заговорить со мной?
Вот только я вряд ли когда-нибудь смогу провернуть такое. Я же три года не расту. Когда придет моя очередь выйти за дверь, моя голова окажется на одной высоте с животом среднего взрослого. Меняться местами, пробиваться сквозь плотную толпу – не для меня. Скорее всего меня быстро убьют, случайно или со зла. Таким, как я, не место ни снаружи, ни внутри. А если случится чудо, и я выживу, пробьюсь, проползу, пройду сто двадцать метров до шоссе – все равно, как только начнется давка и люди хлынут в разные стороны, спасаясь от ковша, меня раздавят одним из первых…
– Когда людям не хватает еды, воды и места под солнцем, – говорит Третья, внезапно оказавшаяся рядом, – тогда каждый из них готов идти по головам. И это понятно – либо ты по ним, либо кто-то другой по тебе.
От ее слов у меня в голове вспыхивает молния.
– Что?! – Я медленно поворачиваю к Няне лицо, срываясь на крик. – Что вы сказали?
Няня молча закатывает мне оплеуху. Беззлобно, для порядка. Нельзя повышать голос на взрослых.
– Говорю – либо ты, либо по тебе…
Мне нужно не это, а то, что она сказала раньше. Но я не переспрашиваю, я уже сам вспомнил ее слова, а не только смысл, который она вкладывала в них.
Я слезаю с табуретки, хотя, судя по цифрам на бледном циферблате под потолком, у меня есть еще четыре минуты. Заползаю на лежак, ложусь лицом вниз. Остальные хохочут и лупят меня по спине и плечам. Они думают, я плачу из-за оплеухи.
– Нытик! Нытик! Левый глазик вытек!
Глупые дураки! Кто будет плакать из-за того, что его ударили? Мне просто надо, чтобы никто не видел моего лица. Я как тот человек из сказки: он нашел жемчужину, зажал ее в кулаке и никому не показывает, разжимая пальцы, только когда все вокруг него уснут, чтобы любоваться ею в одиночестве.
Идти по головам. Третья сказала – идти по головам. Я маленький, легкий и
