С любовью преданная вам
Мод Силвер.
P.S. Прошу вас, сообщите, можете ли вы достать шерсть, о которой я говорила.
Она наклеила марку и положила конверт на столик в холле. Почтальон приходил раз в день, он забирал письма из двух почтовых ящиков: один на воротах дома, который он, к возмущению мистера Крэддока, по-прежнему называя Дип-хаусом, а другой возле коттеджей, где дорога начинала идти на подъем. Колония получала много корреспонденции, Дип-Энд — практически никакой. Сестры Тремлет получали письма, журналы и газеты со всего света и в ответ рассылали стопы конвертов. Почта Миранды была не менее обширной, но в основном это была переписка, так сказать, домашняя. Почтальон, респектабельный мужчина по имени Хок, относился к ней с неодобрением. «У женщины должны быть и имя, и фамилия, как у всех граждан. И еще ей полагается называть себя мисс или миссис. А писать на конверте только имя — неприлично! Миранда, извольте видеть! Это все равно что выйти на улицу без одежды. А где фамилия? У всех у нас есть фамилия. Почему она ею не пользуется?» Вопросы были чисто риторические, но все понимали его недоумение. Он часто это повторял, пока в силу обстоятельств эта тема не утратила свой интерес.
Мисс Силвер могла не оставлять письмо на столике, а пойти к воротам и бросить его в почтовый ящик. Или, если бы захотела прогуляться, могла дойти до конца Дип-Энда и сунуть письмо, адресованное миссис Чарлз Морей, в щель красного ящика, висящего на коттедже старого мистера Мастерса. В любую погоду, будь то дождь или солнце, снег или град, мистер Мастерc в десять часов утра выходил на веранду, чтобы переброситься парой слов с мистером Хоком, завершившим обход ящиков, зная, как приятны почтальону их нехитрые беседы. Чаще всего это было простое «доброе утро, почтальон», краткая сводка о состоянии его ревматизма и в ответ — пара слов про деда мистера Хока, которому скоро стукнет сто лет, в то время как самому мистеру Мастерсу только девяносто пять, и не пытайтесь прибавить пару лет, потому что всем известен его возраст, а его невестка, которую все еще называют молодой миссис Мастерc, хоть ей перевалило за пятьдесят, сразу поставит вас на место. Она в основном молчит, но в делах вроде того, сколько тебе лет и сколько раз ты получал призы за лучшие в Дипинге кабачки, она может драть глотку сколько угодно. Кремень, а не баба, так считал старик Мастерc. Но в остальном она женщина весьма деловая, и за ним присматривает, и коттедж как новенький, дак еще ухитряется по три часа в день работать в Дип-хаусе, который ни она, ни кто другой в Дип-Энде или Дипинге никак не привыкнут величать «Гармонией».
И мистер Мастерc добавлял:
— Это все равно что мне дать новое имя на старости лет! Да кто они такие, эти Крэддоки, чтобы распоряжаться именами? Невежество и нахальство, вот как это называется! Этот дом стоит здесь, почитай, с елизаветинских времен, и если уж он за это время не заслужил права на собственное имя, то какое право есть у вас, вот вы мне что скажите!
Глава 12
Маргарет Морей получила письмо от мисс Силвер на следующее же утро. Оно выдалось хмурым, и она подошла к окну, чтобы лучше видеть. Затем положила конверт перед мужем.
— Что ты об этом скажешь, Чарлз?
Прищурившись, он посмотрел на конверт, попросил включить свет и поднес его к лампе, потом с силой шлепнул им о стол.
— То и скажу, что его вскрывали!
— Вот и мне так показалось.
Она аккуратно обрезала край и прочла вслух невинное послание.
Чарлз Морей поднял глаза от тарелки с овсянкой.
— Что будешь делать?
— Отдам его Фрэнку Эбботту, а ей пошлю открытку, дам знать, что письмо трогали. Приписка насчет шерсти — это условный сигнал. В случае если с письмом все в порядке, я должна написать: «Сколько вам нужно шерсти? Я могу достать сколько надо». — Она помедлила. — Не знаю, что можно сделать, чтобы она поняла.
— Видимо, ничего.
— Например, можно так сказать: «Думаю, я смогу достать вам шерсть. Я разузнаю и напишу вам». Может, в Ярде разберутся. Знаешь, Чарлз, по-моему, она зря туда поехала. Не нравится мне все это.
Чарлзу Морею это тоже не нравилось, но он промолчал, лишь бодро развернул газету, которой обычно скрашивал кашу, и сварливо заметил, что «королевы красоты» с каждым годом становятся все более голыми.
Маргарет заглянула ему через плечо.
— Дорогой, какой чудовищный купальный костюм!
— Если это вообще можно назвать костюмом. Интересно, сколько еще ей можно с себя снять, чтобы не угодить под арест?
Она чмокнула его в макушку.
— Не знаю, дорогой, не думала. Надеюсь, Майкл не опаздывает в школу? Бетти с этим быстро покончит.
На следующий день мистер Хок доставил открытку от миссис Морей. Он, естественно, знал, что новая гувернантка в Дип-Энде — заядлая вязальщица, но пребывал в недоумении: неужели так сложно достать нужную шерсть? Зачем писать об этом в Лондон? В Дедхаме в магазине «Фантазия» у мисс Уикс очень хороший выбор шерсти.
Встретив мисс Силвер по пути к дому, он преподнес ей эту информацию и добавил:
— А моя миссис Хок говорит, что там шерсть самая лучшая, качество совсем как у довоенной.
Он поехал на велосипеде в Дип-Энд, довольный своей осведомленностью и горячей благодарностью мисс Силвер. Заодно сделал полезное дело для мисс Уикс, ведь ее сестра Грейс замужем за его кузеном.
Мисс Силвер задумчиво вернулась в дом и не преминула показать открытку миссис Крэддок.
— Такой оттенок розового довольно трудно достать, а нужно, чтобы точно совпадало. Миссис Морей так любезна, что обещала сделать все возможное.
Несколько позже в комнату вошла Дженнифер. Поскольку считалось, что сейчас каникулы, мисс Силвер не давала регулярных уроков и старалась найти что-то такое, что детям будет интересно слушать и делать. Морис мастерил модель паровоза, и, разумеется, Бенджи тоже захотел заняться тем же. Обнаружив, как тонко Дженнифер воспринимает поэзию и драму, она раздобыла несколько одноактных пьес, и одну из них все трое уже репетировали. В их жизни появилось некое подобие распорядка и зачатки пунктуальности.
Войдя, Дженнифер коротко бросила: «Миссис Мастерc хочет тебя видеть — до ухода» — и встала у окна; миссис Крэддок отложила штопку и торопливо вышла из комнаты.
Дженнифер молча смотрела на изящное голое дерево и водила пальцем по стеклу, рисуя его очертания. Наблюдая за ней, мисс Силвер приметила, что в какой-то момент девочка перестала думать и о дереве, и о невидимом рисунке. В эти минуты Дженнифер забыла обо всем, наслаждаясь красотой: как хорошо смотрится та линия и эта, и как живописно они пересекаются, как, преодолев кутерьму теней и поворотов, тянутся к свету. А вот она уже не видит ни дерева, ни неба. Она видит только свою руку, протянутую к стеклу, тонкую руку с просвечивающей кожей, потому что лучи зимнего солнца льются в окно и делают плоть прозрачной, непрозрачны только продолговатые кости, угадывающиеся под мягкими тканями.
Да, когда выглянуло солнце, Дженнифер перестала видеть дерево и уставилась на свою руку. И мисс Силвер тут же почувствовала, как напряглось все ее существо, вся ее по-детски хрупкая фигурка. Казалось, бедная девочка увидела нечто отталкивающее, отвратительное.
Мисс Силвер опустила вязанье на колени и обыденным тоном сказала:
— У тебя что-то с рукой, дорогая?
Дженнифер резко обернулась, испуганная и злая.
— С чего бы это?
— Просто мне так показалось, у тебя такой вид, будто что-то тебя встревожило.
— Просто смотрю, понятно? Это же моя рука. Почему я не могу на нее смотреть, если хочу? Что в этом плохого!
Мисс Силвер опять заработала спицами и с улыбкой сказала:
— Иногда, если на что-то долго смотришь, очертания расплываются и начинает казаться, что ты видишь совсем другое.
Дженнифер взъерошила и без того растрепанные волосы.
