такой забавный курьез, такую нелепость, что Бэшуд был влюблен.
Некоторые люди на месте стряпчего постарались бы прояснить дело, упорно повторяя свой вопрос. Педгифт-старший благоразумно отложил вопрос до тех пор, пока не подвинул разговора еще на шаг.
– Ну, хорошо, – сказал он, – вы испытываете любопытство к мисс Гуилт, далее что?
Ладони Бэшуда начали увлажняться под влиянием такого же волнения, как в то время, когда он рассказывал историю о своих домашних горестях Мидуинтеру в большом доме. Опять он скомкал носовой платок и беспокойно перекладывал его из одной руки в другую.
– Могу я спросить, сэр, – начал он, – предполагая, что вы имеете очень неблагоприятное мнение о мисс Гуилт, вы, кажется, совершенно убеждены…
– Милый мой, – перебил Педгифт-старший, – зачем вам сомневаться в этом? Вы стояли под открытым окном мистера Армадэля все время, пока я с ним говорил, и я полагаю, что ваши уши были не совсем закрыты.
Бэшуд не прерывал стряпчего. Жало сарказма стряпчего было притуплено более благородной болью, возбужденной в нем раной, нанесенной мисс Гуилт.
– Вы, кажется, совершенно убеждены, сэр, – продолжал он, – что в прошлой жизни этой дамы есть обстоятельства, которые опозорили бы ее, если бы были обнаружены в настоящее время?
– Окно было отперто в большом доме, Бэшуд, и ваши уши были, я полагаю, не совсем закрыты.
Все еще не чувствуя жала, Бэшуд настаивал больше прежнего.
– Или я очень ошибаюсь, – сказал он, – или ваша большая опытность в подобных вещах подсказала вам, сэр, что, может быть, мисс Гуилт даже известна полиции?
Терпение Педгифта-старшего истощилось.
– Вы в этой комнате уже десять минут, – сказал он, – можете вы или не можете сказать мне простыми словами, что вам от меня нужно?
Простыми словами, со страстью, преобразившей его, со страстью, сделавшей из него мужчину (по собственным словам мисс Гуилт), с румянцем, горевшим на его впалых щеках, Бэшуд отвечал на вызов стряпчего:
– Я хочу сказать, что я в этом вопросе придерживаюсь одного мнения с вами. Я думаю, что в прошлой жизни мисс Гуилт есть нечто нехорошее, что она скрывает от всех, и я желаю это узнать.
Педгифт-старший использовал представившийся случай и тотчас задал вопрос, который он откладывал.
– Зачем? – спросил он во второй раз.
Во второй раз Бэшуд заколебался. Мог ли он признаться, что безрассудно влюбился в нее и ради любви решился на такую низость, как стать ее шпионом? Мог ли он сказать: «Она обманывала меня с самого начала, а теперь бросила, когда цель ее достигнута. Лишив меня моего счастья, лишив меня моей чести, лишив меня моей последней надежды в жизни, она бросила меня и не оставила мне ничего, кроме тайного и тихого, сильного и неизменного желания мести; мести, которую я могу осуществить, если удастся отравить ее жизнь, выставив погрешности мисс Гуилт публично; мести, которую я куплю (что значит для меня золото или жизнь?) на последний фартинг накопленных денег и последней каплей моей стынущей крови». Мог ли он сказать это человеку, который ожидал его ответа? Нет, он мог только молчать.
Лицо стряпчего опять приняло суровое выражение.
– Один из нас должен говорить, – сказал он, – и так как вы, очевидно, не хотите, то заговорю я. Думаю, что могу только объяснить ваше необыкновенное желание узнать секреты мисс Гуилт двумя способами. Причина, побуждающая вас, или чрезвычайно низкая – не обижайтесь Бэшуд, я только предполагаю, – или чрезвычайно благородная. Так как мне известен ваш честный характер и ваше благородное поведение, я тотчас обязан оправдать вас в низости. Я полагаю, что вы также неспособны, как и я, извлечь денежные выгоды из того, что вы узнаете из прошлой жизни мисс Гуилт. Продолжать мне далее, или вы предпочтете сами откровенно открыть мне свои мысли?
– Я предпочел бы не прерывать вас, сэр, – сказал Бэшуд.
– Как хотите. Оправдав вас от низкой причины, я перехожу к благородной. Очень может быть, что вы необыкновенно признательны, а мистер Армадэль был замечательно добр к вам. Дав вам место помощника Мидуинтера, он почувствовал такое доверие к вашей честности и способности, что теперь, когда его друг оставил его, он все дела передал в ваши руки. Моя опытность разбираться в человеческой натуре не позволяет считать вероятным, – хотя все-таки это возможно, – чтоб вы были так признательны за это доверие и такое принимали участие в судьбе вашего хозяина, что не можете видеть, как мистер Армадэль в своем одиноком положении стремится прямо к своей гибели, не сделав усилия, чтобы спасти его. Скажу в двух словах: вы думаете, что мистеру Армадэлю можно помешать жениться на мисс Гуилт, если его можно предупредить вовремя о ее действительной репутации? И вы желаете быть тем человеком, который откроет ему глаза? Если это так…
Он остановился с изумлением. Действуя по какому-то непреодолимому побуждению, Бэшуд вскочил. Он стоял, а его дряблое лицо вдруг осветилось каким-то внутренним светом, который сделал его на вид моложе двадцатью годами; он стоял, силясь заговорить, и обеими руками махал стряпчему с умоляющим видом.
– Повторите еще, сэр, – сказал он с жаром, прежде чем Педгифт-старший успел опомниться от удивления. – Вопрос о мистере Армадэле, сэр! Еще только один раз, только один раз! Пожалуйста, мистер Педгифт!
Рассматривая лицо Бэшуда с присущей ему наблюдательностью и недоверчивостью, Педгифт-старший сделал ему знак сесть и во второй раз задал вопрос.
– Думаю ли я, – сказал Бэшуд, повторяя смысл, но не слова вопроса, – что мистера Армадэля можно разлучить с мисс Гуилт, если ему показать, какова она на самом деле? Да, сэр! И желаю ли я быть тем человеком, который это сделает? Да, сэр! Да, сэр! Да, сэр!
– Это довольно странно, – заметил стряпчий, все еще недоверчиво смотря на Бэшуда, – что вы так сильно разволновались от того, что мой вопрос попал в цель!
Вопрос попал так точно в цель, о чем Педгифт и не подозревал. Он в одно мгновение освободил душу Бэшуда от тягостного гнета его одной господствующей идеи – мести и указал ему цель, которой он сможет достигнуть, открыв тайны мисс Гуилт. Эта мысль ни разу не пришла ему в голову до данной минуты. Брак, который он бесспорно считал неизбежным, можно было расстроить не на пользу Аллана, а для его собственной, а женщину, которую он считал потерянной для себя, можно было еще завоевать, несмотря на сложившиеся обстоятельства. Голова Бэшуда закружилась при мысли об этом. Его собственная решимость почти устрашила своим ужасным несоответствием с обычным складом его ума и со всеми обычными поступками в жизни.
Не получая ответа на свой
