эти деньги потратить. Она всегда была такай мотовка — джинсы, сапоги, дубленку, все ей дай самое-самое. Теперь как же — сестра знаменитости, разве можно чалдонкой ободранной ходить? Обойдется. Боков стиснул зубы И ведь не первый раз уже клянчит, Ну, сто баксов он ей пошлет, но пятьсот-семьсот?!
Он глянул на примолкшего Свирского. Что, все слышал, да? Коробит тебя, Олежек? Ничего, мало ли что в семье происходит. А ты не подслушивай.
— Кира, насчет завтрашней репетиции, я… Опять звонок. Боков так и не услышал от Свирского, что там насчет репетиции.
— Да, я.
— Кирюша, — голос сестры Нади срывался, — ты извини, это снова я. Я не сказала тебе — такое дело. Эти деньги пятьсот долларов…
— Ты сказала семьсот.
— Нет, нет, пятьсот хватит на первое время. Это за обследование надо заплатить — томография компьютерная, потом еще как-то называется — я забыла — двести, сто пятьдесят и еще сто пятьдесят. Столько обследование стоит…
— Кому обследование? — Боков начал терять терпение.
— Маме. Мы не писали тебе — ты был на гастролях. Не хотели тебя раньше времени тревожить. Мама просила не говорить тебе. Она плохо себя чувствовала все лето. Пошла к врачу, ну и… В общем, ей обследование как можно скорее надо пройти, в больницу лечь. А такая аппаратура только в коммерческом отделении…
Боков закрыл глаза. Ложь. До чего может дойти сестра Надька — до такой вот лжи. Мать больна! Да мать здоровее их всех! Что, он не знает, что ли — у нее со здоровьем никаких проблем не было. И как только у Надьки язык поворачивается такое городить? Для себя ведь, курва, просит, по голосу ясно, для щенков своих, для мужа-неудачника. А мать приплетает, лжет. Думает, матери он даст и пятьсот, и семьсот… — Ладно, хорошо. Я пришлю деньги, — Боков отвечал отрывисто. — До свидания, у меня сейчас репетиция.
Он снова дал отбой. И на этот раз предусмотрительно выключил телефон. Серебристый «Мерседес», вырвавшись из пробки, въезжал в уютный двор на Пречистенке. Олег Свирский вышел из машины первым и открыл Бокову дверь. На пороге салона их приветствовал швейцар.
Через четверть часа Кирилл Боков уже не помнил о звонке сестры из Читы. Не вспомнил он о нем и в последующие дни.
Глава 10. ПОСЕЛОК КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ
Участковый Иван Захарович Кукушкин, окончив прием населения в опорном пункте, зашел в отдел, по его же собственному признанию Кате, только с одной целью: переодеться в гражданку. У вдового участкового с некоторых пор завелась дама сердца — самостоятельная и разведенная, на которой он уже всерьез подумывал жениться. После служебных трудов Кукушкин намеревался скоротать вечерок у нее дома, совместив, так сказать, приятное с полезным.
Кате в связи с этими планами он не особенно-то обрадовался. Но долг для него всегда был вещью святой. Едва лишь Катя, захлебываясь от волнения, поведала ему о словах Камиллы и о том, что слова эти напрямую имеют связь с личностью убитой и разыскиваемой по всем Химкам Валерии Блохиной, Кукушкин сразу же отринул все личное и с ходу взял организацию дальнейших оперативных мероприятий на себя.
Катя с облегчением вздохнула. До этого она все пыталась дозвониться Колосову, сообщить грандиозную новость. Но получала один и тот же ответ: «Абонент недоступен». Увы, как раз в это самое время начальник отдела убийств находился на причале — вне зоны действия мобильной связи.
Кате не терпелось детально допросить Камиллу — по паспорту она оказалась Клавдией Остаповной Тростенюк, приезжей из Тирасполя. С ней уже начали беседовать колосовские оперативники, на время оторвавшиеся от проверки фирм. Катя сразу же поставила их обо всем в известность. Но, судя по напряженной и недружелюбной атмосфере, сгустившейся в их кабинете, Камилла — она же гражданка Тростенюк — с уголовным розыском сотрудничать не собиралась.
— Ты-то как к ней подъехать ухитрилась, Екатерина Сергеевна? — полюбопытствовал участковый Кукушкин.
— Да совершенно случайно, — и Катя поведала ему про свой незамысловатый оперативный подход к задержанной. — Мы просто болтали о том о сем, а оказалось — она информацией по Блохиной располагает. Она знала ее. А я ведь, Иван Захарович, специально из-за этого убийства приехала, ждала вас тут вон сколько. Теперь на вас только вся и надежда. Уж если вы не сумеете помочь нам с раскрытием, тогда не знаю, кто и сумеет.
— Пой, птичка, пой, — ухмыльнулся Кукушкин. Все же, несмотря на весь свой опыт и награды от министров МВД, был он крайне податлив на женскую лесть. Катя это отлично знала.
— Ну-ка, пойдем, Екатерина Сергеевна, — он хлопнул себя по колену и поднялся, надел фуражку, проверил ладонью козырек. — Пойдем, глянем, что там за слива-фрукт эта ваша Камилла Тростенюк.
«Слива-фрукт» сидела на стуле посреди кабинета — нога на ногу, черный чулок «от Версаче» порван, атласная куртка-бомбер нараспашку. Загорелая грудь выпирает из корсета-боди, словно тесто. Выщипанные в ниточку брови насуплены. В зубах — сигарета. В глазах — лед и презрение. — Тю, сдурели, что ли? Вам по-русски же говорят: ничего я не знаю, — долетело до Кати.
Тростенюк обернулась, глаза ее сверкнули.
— Ага! — протянула она, увидев Катю рядом с участковым. — Вот, значится, как оно тут. Что, сестричка, выходит, и тут подрабатываешь?
— Я капитан милиции, — сказала Катя, скрывать уже не было смысла.
— Ну, так и катись от меня к черту!
— Но-но, — участковый Кукушкин погрозил пальцем. — Гражданка, держите себя в рамках. Не усугубляйте. Привод-то в отделение какой у вас по счету — пятый или уже седьмой?
— Какой седьмой? Ты что, спятил, мужик? — разозлилась Тростенюк.
— Я при исполнении. Делаю вам вторичное замечание. Какой информацией располагаете по гражданке Блохиной Валерии Борисовне?
— Пошел ты!
— Больше предупреждений делать не буду, — сказал Кукушкин вроде даже с сожалением. — Все, ребята, давайте оформлять ее по указу.
— По какому указу? — насторожилась Тростенюк.
— Как по какому? — искренне изумился Кукушкин. — А вы, гражданка не в курсе? Указ вышел. Вот сейчас согласно его букве и духу оформим вас по статье как незаконного мигранта, не имеющего регистрации и определенного места жительства, — и в спецприемник. Там ночь переночуешь, санобработку пройдешь на вшивость — и в автобус до госграницы под конвоем. Депортация.
— Да я чище тебя, я, может, каждый день в джакузи моюсь с миндальным мылом! — вскипела Тростенюк. — И комнату я тут в городе снимаю. Какая, к черту, депортация?!
— Подлежите как персона нон-грата, злостно нарушающая общественный порядок путем разврата и оскорбления морали. — Кукушкин был невозмутим и вполне убедителен. — А в случае неподчинения —
