Гораздо больше, чем у белых. Даже высшего комсостава в Красной армии больше, чем у того же Врангеля.
Думаю, до осени наши скинут белых в море, ну или дадут им уйти. Партия приняла мое предложение по ультиматуму Врангелю, предлагая тому покинуть страну и спасти тем самым тысячи жизней. Причем наши предложения не были тайной, Сталин и компания сделали все, чтобы все в войсках – от генерала до последнего рядового – знали, что большевики не хотят уничтожения русских воинов. В бурлящей Белой армии началось еще большее роптание. Всем давно опостылела эта бойня, и результат уже виден на горизонте. Так что сейчас мы, что называется, ждем. Созреют белогвардейцы, реально отпустим их на все четыре стороны, самых упрямых будем давить.
Правда, Сталин озвучил тут один факт… А есть ли у белых куда бежать? Ведь они тут, в России, нужны для борьбы с новым революционным порядком, а как проигравшие, да еще и покинувшие страну, они никому не нужны. Англичане, да и все те, кто активно помогают Белому движению как могут, рассчитывали именно их руками развалить Россию окончательно, и без этой братоубийственной войны все их планы летят к чертям.
Меня Сталин никуда не отпускает, более того, вызывает к себе чуть не каждую неделю. Я и сам так-то никуда не лезу, мне даже нравится такая жизнь. Да и зачем? Управлять войсками я не смогу, научиться этому быстро не получится, зачем обрекать людей на смерть из-за моей некомпетентности? Мне, правда, преподает тактику и стратегию Антон Иванович, но считать себя полководцем я не смогу еще долго. Я делаю то, что умею лучше всех в этом мире. Я учу людей выживать и побеждать, и у меня это неплохо получается. Бойцы у нас выходят из школы настоящими спецами, способными работать как поодиночке, так и в группе. Вон, Малой у меня уже дорос до командира специальной роты снайперов, воюет в Крыму, причем тоже не сам, а готовит операции для стрелков, распределяя их по всему фронту. Фрунзе о нем в рапортах Сталину отзывается очень хорошо. Ваньке ставят задачи, а он разрабатывает операции, сам определяет где, с кем и как выполнить то, что требует какая-либо воинская часть, на определенном участке фронта.
Старый у меня в школе, служит моим заместителем, на фронт не просится, да я и не предлагал ему. Копейкин свое выслужил, да и немолод уже, пусть приносит пользу там, где лучше всего получается. Он еще в придачу к инструкторской деятельности взвалил на себя хозяйственную часть, огородами управляет, пипец, но ведь получается!
Самому мне нравится заниматься организационными вопросами. Мы здорово расширили нашу школу, благодаря опытным стрелкам, прибывавшим периодически с фронтов на отдых. Наконец, дошло дело до уставов нового времени, воинских наставлений, званий, наград и всего прочего. У большевиков нашлось наконец-то время и для армии. Со скрипом удалось протолкнуть идею нормальных воинских званий, а не этих «военморов» и прочих «ресолоков». Звучали эти нелепые названия, как какие-нибудь лекарственные препараты, а не должности руководителей и солдат. Ресолок… охренеть, это так штатские интеллигенты, засевшие в партии, предлагали называть солдат. Мля, я и смеялся, и ругался. Революционный солдат Октября – ресолок! Боже, какие же они иногда идиоты, даже страшно становится при мысли, куда они могут завести страну, если их не осадить. И ведь там не только об армии так «пекутся», там и гражданским хватает. Так и вспомнил свое время, тех, кто сидел в Думе и предлагал к рассмотрению законопроекты. Им реально делать нечего было, они и придумывали всякую ересь. Так и здесь, люди-то одинаковые, только что по времени расхождение.
Так вот, я тоже получил «название» для своей должности, теперь меня кличут товарищем командиром специального революционного батальона ВЧК. Спросил даже, обязательно ли употреблять слово «революционный»? Пояснили, что так правильнее. А по званию я теперь целый капитан, о как. Малой, как мой заместитель и вполне заслуженный боец, получил звание старшего лейтенанта. А удачно я ввернул привычные мне звания. Ой как сопротивлялись партийные, да и не только, товарищи…
– Это возвращение к царским временам, такое недопустимо, мы разрушаем достижения революции… Золотопогонники воюют против нас, а мы цепляем их же погоны на себя!
– Товарищи, никто же не настаивает, но вы можете предложить такие же по восприятию емкие термины, чтобы удобно пользоваться в бою? А, вы же не были в бою и даже в армии не служили, понятно, откуда же вам знать, что пока рядовой выговаривает ваши новые названия, пытаясь рапортовать перед простым командиром роты, его десять раз убьют. Но вы же не думаете о простых солдатах, вам важнее разрушить какие-то мифические «старые порядки»! – выдал я на комиссии, собранной специально по случаю введения новых званий. Меня пригласили именно как одного из командиров подразделений. Приятно было видеть реакцию Сталина. Тот, хитро ухмыляясь, беззвучно смеялся над потугами своих партийных товарищей. Мне вообще казалось, что Сталин какой-то не такой. Точнее, он не такой, каким его нарисовали в будущем, вот как! Здесь и сейчас это умный и целеустремленный мужик, в самом расцвете сил. Много знающий и желающий узнать еще больше. Он реально болеет душой за рабочий народ, и это не байка. Пролетариат для него – все.
Впервые я встретил на этом собрании товарищей будущих красных маршалов – Егорова и Блюхера. Я Сталину во время наших с ним долгих бесед сообщал о них, все, что известно было в будущем, а какое решение он примет, дело не мое. Осенью случайно видел Тухачевского, тот мне сразу как-то не понравился. Уже тогда, молодой и очень борзый на вид, Тухачевский вызывал у меня какое-то отторжение. Насчет Блюхера сказать ничего не могу, он просто показался мне не сильно грамотным человеком, что будет впереди, поживем – увидим.
Еще одной причиной созыва крупных военачальников сразу после Нового года было награждение. Коммунисты разработали и выпустили ордена. Я к ним руку не прикладывал, они все сделали ровно так, как и в моей истории.
Наряду с будущими маршалами, мы с Терещенко получили по ордену революционного Красного Знамени. Приятно и… противно. Противно от того, за что мы получили награды. За убийство своих же, русских… Но отказаться было нельзя, жить-то хочется, этот жест от меня никто бы не понял и не принял. Ладно, я хожу сейчас в шинели, на нее не крепят ордена, а потом в кожу переоденусь и прикалывать награду не стану. Спросят, скажу, что награда на парадной форме.
– Дядя Коля,
