я, глядя на главного юриста.
- Заблокированы по 115-ФЗ, якобы подозрение в отмывании. Воронцов использовал свои связи в службе финмониторинга их банка, это классический блок «до выяснения». Он законный, но грязный. Без денег они не смогут оплатить подрядчиков на следующей неделе и начнутся кассовые разрывы.
- Значит, мы зальем их деньгами,- я откидываюсь в кресле. - Игнат, через наши подставные фирмы-прокладки оформи фиктивные контракты на оказание консультационных услуг с агентством Лариной. Проведи авансовые платежи на те их резервные счета, до которых Воронцов еще не добрался. Сумму бери с тройным запасом их месячного оборота.
- Антон Николаевич, - Игнат трет подбородок. - Если она узнает, что это ваши деньги…
- Она не должна узнать. Делайте так, чтобы комар носа не подточил. Оформляйте через офшоры, через третьих лиц. Мне плевать на издержки и налоги. Суть в том, что когда Воронцов попытается задушить ее бизнес финансово, она должна обнаружить, что у нее внезапно есть кислород.
Юристы кивают, делая пометки в блокнотах.
- Дальше, - я опираюсь локтями на стол, сцепляя пальцы. - Готовьте иски. На Воронцова, на его управляющие компании. Ищите любые уязвимости: серые схемы, нарушения экологических норм на его стройках, налоговые дыры. Если он сделает хотя бы один шаг в ее сторону, если попытается угрожать ей физически или давить на ее мать, то мы сбросим на него всё это. Мы заморозим его активы так, что он будет судиться до конца своих дней.
- Это война на истощение, Антон, - осторожно замечает юрист. - Он крупная рыба.
-Значит, сожрем крупную рыбу.Мы не бьем первыми. Мы ждем ее сигнала. Но когда она скажет «да», мы должны раскатать его в бетон за двадцать четыре часа. Выполнять.
Они собирают бумаги и выходят, а я остаюсь один в огромном, пустом кабинете. Подхожу к панорамному окну и смотрю на серую, затянутую тучами Москву. В груди всё сжимается от тягучего, изматывающего ожидания. Где она сейчас? Что она ему сказала? Хватило ли у нее сил уйти, или он снова задавил ее своим контролем?
Я возвращаюсь мыслями в прошлое, в ту самую ночь пять лет назад, которая превратила меня в чудовище в ее глазах.
Я никогда не пытался оправдаться перед ней. Потому что как можно объяснить женщине, что ты изменил ей не от похоти, а от панического страха?
Я вырос в семье, где контроль был единственным способом выжить. Мой отец был гениальным инженером, но абсолютно слабым, сломанным человеком, который полностью зависел от настроения моей истеричной матери. Я с детства смотрел, как любовь превращается в удавку и как близкие люди могут выпотрошить друг друга, просто потому что имеют власть над чужим сердцем. Я тогда поклялся себе, что никогда не стану таким и контролировал каждую эмоцию, каждую привязанность.
А потом в моей жизни появилась Ника.
Она смеялась, и прорастала в моем сердце с корнями. Я засыпал с ней, зарываясь лицом в ее волосы, и понимал, что если она однажды уйдет, я просто сдохну. Я отдал ей пульт управления от своей жизни, и в тот момент, когда мы начали выбирать дом, когда речь зашла о семье у меня внутри сработала аварийная сирена.
Это была классическая паника длиной в несколько недель. Я смотрел на нее и видел, как сильно я от нее завишу. Страх того, что я стану таким же жалким, как мой отец, страх потерять себя, страх того, что я всё равно рано или поздно разочарую ее и сделаю ей больно - всё это слилось воедино… и я нажал на кнопку самоуничтожения.
Та девка в клубе… я даже лица ее не помню. Это не было актом страсти. Я специально напился до скотского состояния, специально привел чужого человека в свою спальню, зная, что утром приедет Ника. Я хотел уничтожить нашу любовь быстро, одним грязным поступком, чтобы не жить в постоянном страхе того, что она сделает это первой.
Я трус. Я был конченым, сломанным пацаном, который убил лучшее, что было в его жизни, просто потому, что боялся не справиться.
Но эти пять лет в Дубае не прошли даром. Я выгорел, переродился и собрал себя заново. Я прошел через ад самоненависти, разбирал свою голову на детали, чтобы понять, как работает этот механизм. И я починил его. Я больше не боюсь. Я знаю цену потери, и я знаю цену любви. Теперь мне не нужен контроль над ней — мне нужно, чтобы она просто была счастлива. И я готов стать стеной между ней и всем остальным миром, не требуя ничего взамен.
Стрелки на дорогих часах показывают семь вечера. Воскресенье заканчивается, а мой телефон молчит с самого утра.
Я расхаживаю по кабинету, как запертый в клетке зверь, потому что минуты тянутся как вечность. Я подхожу к столу, наливаю себе стакан ледяной воды и внезапно резкая трель мобильного прерывает тишину кабинета.
Стакан выпадает из моих рук, разбиваясь о паркетный пол в дребезги и вода брызгает на туфли, но я этого даже не замечаю. Я бросаюсь к столу, хватаю телефон и вижу, что на экране светится ее имя.
Мое сердце останавливается, делает кульбит и начинает биться с такой скоростью, что темнеет в глазах. Я провожу пальцем по экрану и подношу телефон к уху.
В трубке слышен шум улицы, гудки машин и тяжелое, прерывистое дыхание.
- Антон… - ее голос звучит глухо, уставше, но в нем нет тех надломленных, истеричных ноток, которые я слышал утром в гостинице.
- Я здесь. Я слушаю тебя, Ника.
Она делает глубокий вдох. Звук машин на заднем фоне стихает, видимо, она зашла в какое-то тихое помещение.
- Ты сказал, что будешь ждать, - произносит она.
- Я жду. И буду ждать.
В трубке повисает секундная пауза, которая кажется мне вечностью, а затем она произносит фразу, от которой мир вокруг меня наконец-то встает на свои места.
- Я подала на развод.
Глава 18. Ника
Развод это не красивая точка в конце драматичного романа, а изматывающая, грязная, бюрократическая мясорубка, которая перемалывает твои нервы в труху.
Я сижу в переговорной Марго, моего адвоката, и смотрю на стопку бумаг высотой в пару сантиметров, а за окном шумит летняя Москва. Прошло почти три месяца с той ночи в отеле на Бауманской.
Дмитрий не собирался меня отпускать. Как я и предполагала, мое неповиновение он воспринял не
