за ручку двери.
-Ты вернешься, - бросает он мне в спину, и в голосе слышится болезненное, уязвленное эго человека, потерявшего свою любимую игрушку. - Когда он тебя сломает, ты приползешь ко мне. Ты вернешься, Ника.
- Нет, Дима, - говорю я абсолютно спокойно. - Я больше никогда не буду не твоей. Я буду своей.
Я выхожу на лестничную клетку, и с силой навсегда захлопываю за собой тяжелую дверь.
Глава 19. Ника
Я толкаю дверь и захожу в квартиру... в свою квартиру. Здесь нет мраморных полов, как в квартире Димы, нет идеальной красоты, где каждый предмет мебели кричал о статусе и контроле. Здесь пахнет краской, новой древесиной и немного пылью от неразобранных картонных коробок, громоздящихся в коридоре.
Я прислоняюсь спиной к входной двери и медленно сползаю по ней вниз, прямо на пол.
Тишина.
Два года в браке с Дмитрием я ненавидела тишину. Она всегда была предвестником бури, признаком того, что он за мной наблюдает, анализирует, готовится нанести очередной психологический удар. В той тишине я задыхалась.
А здесь… здесь тишина лечит. Я закрываю глаза и делаю глубокий, судорожный вдох. Никто не спросит, почему я сижу на полу. Никто не поправит на мне платье. Никто не скажет, как я должна себя вести. Я впервые за долгое время чувствую себя живой. Разбитой, уставшей до ломоты в костях после тяжелейшего бракоразводного процесса, но абсолютно, безоговорочно живой.
Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть по старой привычке, но пульс тут же выравнивается. Я знаю, кто там.
Поднимаюсь, отряхиваю джинсы — обычные, потертые джинсы, которые Дима терпеть не мог, — и открываю дверь.
Антон стоит на лестничной клетке. В одной руке у него бумажный пакет с едой навынос — кажется, тайская лапша, которую мы обожали когда-то, а в другой небольшое комнатное растение в глиняном горшке. Никаких помпезных букетов из ста и одной розы, которыми бывшие мужья обычно пытаются купить прощение. Он выглядит уставшим, галстук снят, верхние пуговицы рубашки расстегнуты.
Он не делает шага вперед. Он ждет.
Это то, чему он научился за последние месяцы. Не вторгаться. Не решать за меня. Не спасать меня насильно.
— Привет, — его голос звучит хрипло, но мягко. Он переводит взгляд с моего лица на коробки за спиной. — Я подумал, что у тебя вряд ли есть силы на готовку.
— Привет. Проходи, — я отступаю в сторону, пропуская его.
Антон заходит, аккуратно ставит пакет на пустой кухонный остров и опускает горшок с растением рядом.
— Это фикус, — говорит он совершенно серьезно, от чего я едва не улыбаюсь. — В магазине сказали, что его почти невозможно убить. Как раз для таких садоводов, как мы с тобой.
— Спасибо.
Я подхожу ближе. Антон разворачивается ко мне. Мы стоим посреди кухни, заставленной вещами, в пространстве, которое принадлежит только мне. Он поднимает руку, словно хочет коснуться моей щеки, заправить за ухо выбившуюся прядь волос, но его пальцы замирают в миллиметре от моей кожи. Он сдерживает себя. В его глазах столько бережности, что у меня внезапно начинает щипать в носу.
Я сама делаю полшага вперед и прижимаюсь щекой к его теплой, широкой ладони.
Антон шумно выдыхает, закрывая глаза, и его пальцы наконец-то зарываются в мои волосы. Осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла.
— Как ты себя чувствуешь в новом доме? — спрашивает он, не открывая глаз.
— Свободной, — честно отвечаю я. — Мне еще долго придется отучаться оглядываться через плечо, Антон. Дима забрал у меня базовое чувство безопасности, и я пока не умею доверять. Даже тебе. Особенно тебе, после того, что было пять лет назад.
— Я знаю, — он открывает глаза, и его взгляд прямой и темный. Никаких оправданий. Никаких попыток приукрасить прошлое. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Год, пять лет, десять. Это твоя территория, Ника. Твои правила.
Он делает шаг назад, давая мне воздух. Достает из пакета картонные коробочки с лапшой и протягивает мне одну.
— А сейчас я просто накормлю тебя ужином и уеду к себе. Если, конечно, хозяйка квартиры не прикажет мне собрать вот этот шкаф, — он кивает на лежащие в углу доски из ИКЕИ.
Я смотрю на него, на этот нелепый фикус, на картонные коробки, и впервые за два года искренне, без надрыва рассмеявшись, беру еду из его рук.
Финал
Антон
Первые две недели она не позволяла мне оставаться на ночь.
Я привозил еду, а она открывала дверь своей новой квартиры на Соколе ровно настолько, чтобы взять пакет, и закрывала обратно. Я не обижался. Я стоял на лестничной клетке с запахом чужого подъезда и думал: правильно. Так и надо, я заслужил…
На третьей неделе она позвонила сама в половине первого ночи, после очередного судебного заседания по разводу, где адвокаты Димы выкатили очередную порцию грязи.
- Можешь приехать?
Я был у неё через двадцать минут.
Мы просидели до утра на кухне за растворимым кофе, она не успела купить нормальную кофемашину, переезд был второпях. Она говорила про суд, про то, как Дима пытается отжать её агентство через подставных кредиторов. Я слушал и не лез с советами. Только когда она замолчала и уставилась в стол, я сказал одно:
- Я разберусь с кредиторами.
- Антон...
- Позволь мне это сделать.
Она помолчала долго. Потом один раз, коротко кивнула. Это был первый раз, когда она позволила мне что-то для неё сделать.
Второй раз случился через месяц. Я приехал на её презентацию нового клиента, она не звала, просто обмолвилась накануне о времени и адресе. Я сидел в последнем ряду, она увидела меня только в конце, когда зал уже расходился.
После презентации она написала одно слово: «Спасибо» , я понял, что она имела в виду не то, что я приехал.
Третий момент я не планировал. В начале сентября мне позвонил Воронцов. Я знал, что он позвонит. Дима не из тех, кто проигрывает молча, он ищет новые рычаги. На этот раз рычагом должен был стать совместный девелоперский проект в Петербурге, который я вёл с его партнёрами уже полгода. Огромные деньги, идеальная локация, всё готово к подписанию. Воронцов зашёл элегантно: через предложение дать Нике спокойно закрыть развод, отозвать кредиторов от агентства в обмен на то, что я выйду
