синих мундирах сдерживала народ металлическими барьерами, не давая подойти к лестнице. Жандармы в тёмно-зелёных шинелях с красными погонами стояли через каждые пять метров.
Наш кортеж остановился у оцепления. Полицейский подошёл к первой машине, проверил документы водителя, кивнул и отдал команду — барьер отодвинули, пропуская нас ближе к зданию.
Когда я вышел, вспышки фотоаппаратов ударили в глаза ослепительным градом. Журналисты заорали вопросы, перекрикивая друг друга:
— Господин Фаберже! Комментарий для «Петербургской газеты»!
— Александр Васильевич! Каковы ваши ожидания от процесса?
— Вы уверены в победе⁈
— Как вы прокомментируете заявление адвокатов Хлебникова о фальсификации доказательств⁈
Я не отвечал. Данилевский предупреждал — никаких комментариев до суда. Просто шёл вперёд, в окружении охраны, которая двигалась плотным строем. Из второй машины вышли отец, Лена и Данилевский. Василий Фридрихович держался прямо, с высоко поднятой головой. Лена рядом, бледная, но собранная.
Мы двинулись к лестнице сквозь толпу под охраной «Астрея». Полиция расступалась, пропуская нас в узкий коридор между барьерами.
У самого входа, справа от центральной колонны, я заметил группу мужчин в дорогих костюмах. В центре — Плевако из знаменитой династии адвокатов. Рядом — князь Урусов, высокий аристократ с холодными серыми глазами и лицом, словно высеченным из мрамора. Титулованный дворянин и блестящий юрист — гремучая смесь связей и профессионализма.
Защита Хлебникова. Лучшие адвокаты империи, каждый из которых брал гонорары, способные купить небольшой завод.
Плевако заметил нас, чуть усмехнулся и отвернулся, негромко что-то говоря Урусову. Тот кивнул, не сводя с нас холодного взгляда.
Мы подошли ко входу. Очередь на досмотр растянулась человек на тридцать. Жандармы проверяли всех — документы, личный осмотр, магическое сканирование на оружие и запрещённые артефакты.
Мы встали в очередь. Я оглядел толпу за барьерами. Народу было действительно много. Слишком много для обычного судебного заседания, даже громкого.
— Народу слишком много, — пробормотал Штиль, словно прочитав мои мысли. — Контролировать такую массу сложно. Не нравится мне это.
Подошла наша очередь. Молодой жандарм с аккуратно подстриженными усами проверил мои документы, внимательно сверил фотокарточку с лицом.
— Александр Васильевич Фаберже, свидетель по делу номер двести сорок семь?
— Да.
— Пройдите через сканер, пожалуйста.
Я шагнул в рамку магического сканера. Артефакт тихо загудел — низкая вибрирующая нота, почти неслышная, но ощутимая аж костями. Проверка на оружие, взрывчатку, запрещённые боевые артефакты. Секунда. Две. Зелёная лампочка вспыхнула на верхушке арки — чисто.
Отец прошёл следом. Потом Лена — она вздрогнула от гудения, но держалась. Данилевский. Штиля пропустили последним.
Мы собрались в вестибюле. Людей и здесь было много — адвокаты с портфелями, свидетели, разглядывающие росписи на потолке, судейские служащие в форменных мундирах, спешащие по своим делам. Все говорили приглушёнными голосами — атмосфера здания требовала почтительности.
Данилевский достал часы из кармана жилета, проверил время.
— Десять минут до начала. Лучше прийти заранее, занять места, настроиться.
Но тут снаружи донёсся шум. Сначала тихий, потом нарастающий. Крики толпы, вспышки фотоаппаратов — частые, яростные, как пулемётная очередь.
— Хлебникова везут! — крикнул кто-то у окна.
Все ринулись к окнам. Я тоже подошёл, протиснувшись сквозь группу любопытствующих адвокатов.
К зданию суда по заснеженной улице подъезжал тюремный фургон. Сопровождение было впечатляющим — целый отряд полицейских автомобилей и автобус с отрядом спецреагирования.
Фургон остановился у подножия мраморной лестницы.
Первым вывели Волкова — генерал-губернатора Москвы, бывшего друга и соучастника Хлебникова. Руки были кандалами, ноги тоже, и цепь между ними позволяла делать только мелкие шаги.
Потом вывели Хлебникова. Он выглядел ужасно. Исхудал так, что скулы выпирали острыми углами, щёки ввалились, образуя глубокие тени. Но глаза всё ещё горели. Злобой, ненавистью, непримиримостью, упрямством человека, который отказывается признать поражение даже перед лицом очевидности.
Хлебников шёл по ступеням в окружении жандармов и защитных стихийных барьеров — полицейский маг держал их на всякий случай.
Журналисты рвались вперёд, полиция едва сдерживала напор. Вспышки фотоаппаратов били непрерывно, как молнии в грозу, превращая утро в ослепительный калейдоскоп света. Крики, вопросы, требования комментариев сливались в оглушительный гул:
— Господин Хлебников! Признаёте ли вы свою вину⁈
— Павел Иванович! Как вы себя чувствуете⁈
— Верите ли вы в справедливый суд⁈
— Правда ли, что вы продали корону царицы в Лондон⁈
Хлебников не отвечал. Шёл с высоко поднятой головой, словно не в кандалах на суд, а на парадный приём во дворец. Он поднимался по ступеням медленно — кандалы мешали, приходилось делать короткие шаги, почти шаркать. Но осанка оставалась царственной, в каждом движении читалось презрение к окружающему хаосу.
Вдруг он поднял взгляд — и посмотрел прямо на окно, где стояли мы. Наши взгляды встретились сквозь стекло.
В глазах Хлебникова я увидел ненависть. Такую концентрированную, что она была почти осязаема, почти материальна. Узник чуть усмехнулся — уголками губ, почти неуловимо — и отвернулся, продолжая подниматься по ступеням.
Холод в спине превратился в ледяную занозу, вонзившуюся между лопаток. Я хотел сказать что-то Штилю, но не успел.
В следующую секунду раздался громкий хлопок, эхом отразившийся от стен зданий и накатившийся волной даже сквозь толстое стекло.
Магические барьеры рассыпались. Хлебников дёрнулся, словно его ударили сзади. Тело качнулось вперёд. Кровь брызнула алым фонтаном. Он упал, тяжело, бесформенно, как мешок с песком. Кандалы звякнули о ступени.
Секунда абсолютной тишины — ошеломлённой, не верящей происходящему — и толпа заорала. Люди бросились врассыпную — кто в стороны, пытаясь укрыться за фонарными столбами и углами зданий, кто на землю, падая в снег и закрывая головы руками, кто к выходам, давя друг друга в панике.
Четверо жандармов бросились к Хлебникову, прикрывая его телами, выстраиваясь живым щитом. Ещё двое выхватили револьверы, целясь в толпу, пытаясь определить источник стрельбы. Остальные рассредоточились, прикрывая подходы.
Кто-то из офицеров кричал в рупор, голос срывался на истерические ноты:
— Стрелок! Стрелок в толпе! Взять его!
Не просто стрелок. Если ему удалось пробить защитные магические барьеры, то это был стрелок с артефактными пулями. Такими же, какими убили моего праправнука.
В вестибюле тоже началась паника. Люди шарахнулись от окон, кто-то вскрикнул, женщина в углу закричала.
Я инстинктивно схватил Лену за руку и потянул от окна, прикрывая собой. Отец рядом тоже отшатнулся, поднял руку, призывая защитную магию земли. Штиль прикрыл меня и Лену собой, оценивая углы обстрела, рассчитывая траектории.
Гвардейцы мгновенно оттеснили нас к стене и выстроились живым щитом вокруг нас.
— Все на пол! — рявкнул командир группы «Астрея». — Немедленно!
Мы упали. Вокруг был хаос. Люди кричали, бежали,
