стойках шасси, оделся, и вышел наружу.
Уже темнело. Вроде и не особо холодно, но неприятный, северный ветер заставляет втягивать голову в плечи, и зябко ежиться. Начинаю жалеть о своём решении, но не сдаюсь, и натянув поглубже шапку, отколупываю лючок на правой стойке. Нормы нет, но и до минимума ещё далеко, та же картина и на левом колесе, — так что пока можно не подкачивать.
Такое ощущение что ветер усиливается, и становится совсем не комфортно. Поэтому закончив со стойками, обхожу машину, — с виду никаких нареканий, и попинав по колесу, с чувством выполненного долга возвращаюсь.
— Должны были дойти уже. — встречает Андрей. Он тоже оделся, — даже зайдя с улицы я отметил что в кабине заметно похолодало.
— Ну раз не стреляют, значит всё в порядке, скоро вернутся, — если без приключений, путь до места и обратно это минут тридцать, пусть там ещё сколько-то, в любом случае вот-вот должны подойти. — Рация молчит?
— Пока да.
— Тем более, будь запара какая-нибудь, давно бы связались.
Сами не вызываем, вполне может быть что они там крадутся где-то, и некстати сделанный вызов вполне может помешать.
Но тут, будто подслушав, оживает рация, и голосом Иваныча сообщает о скором возвращении.
И это очень хорошо. Уже темнеет, и задержись они ещё на полчаса, мне пришлось бы сажать самолет на неосвещенную полосу, чего я никогда раньше не делал.
Быстро пробежавшись по тумблерам, подкачиваю бензин, и завожу мотор.
Он практически не остыл, поэтому когда мужики показались из-за домов в конце улицы, стрелки датчиков температуры — а их здесь целых три, уже поднялись до необходимых значений.
Восемь человек во главе с Иванычем двигались быстрым шагом, периодически переходя на бег. Одного из парней поддерживали под руки, но сказать что с ним что-то совсем серьёзное, я не мог, — ногами тот перебирал довольно шустро.
Дождавшись когда все погрузятся, и закроют дверь, я отпустил тормоз и тронул рычаг газа.
Взлёт прошёл штатно, единственное что я сделал не по шаблону, — слегка подкорректировал момент отрыва — внеся поправку на ветер. И судя по тому что самолет даже не качнуло, — не зря.
Кругов никаких давать не стал, и почти не набрав высоту сразу пошёл на снижение.
По хорошему бы загрузить солярку и вернуться в станицу, но ночью точно с курса собьюсь, а это практически верная смерть. Пока будем искать ориентиры, — закончится топливо, ну а там уже и совсем всё, — в лесу еще как-то можно выжить, а в степи точно без вариантов.
При посадке также подкорректировался на ветер, и наверное впервые за всё время почувствовал самолёт. Ненадолго, может всего на пару секунд, но в эти мгновения я словно сам «махал крылами», а полосы коснулся не колёсами шасси, а своими собственными ногами.
Теперь никто не спешил, о чём-то тихонько переговариваясь, мужики дождались полной остановки, спросили можно ли им выходить, и только после этого покинули самолёт.
Проведя необходимые манипуляции, мы тоже проследовали за ними. Хотелось поскорее узнать что же всё таки произошло, и причём тут золото.
Но стоило нам зайти в палатку, все разговоры тут же прекратились, и в воздухе опять повисла напряжённая тишина.
Оба спасенных парня сидели возле печи, и зажав в ладонях железные кружки с чем-то горячим, осторожно отхлебывали.
Казах Саша занимался печкой, дрова в ней почти прогорели, и он, раскалывая полено на мелкие щепки, пихал эти щепки внутрь, чтобы раздуть угли.
Иваныч сидел на полу возле сына, и косясь на нас, о чём-то его тихонько спрашивал.
Встретившись с ним взглядом, я заставил его подняться, и подойти к нам.
— Теперь ничего не хочешь объяснить?
— Конечно объясню. — с готовностью подтвердил тот, и оглянувшись на сына, добавил, — разберусь только здесь, разговор не на пять минут, времени потребует.
— Хорошо. — согласился я, в любом случае до рассвета ещё далеко, а спешить нам некуда, подожду, ничего не случится. Тем более что и заняться есть чем; бочки надо наполнить и загрузить, а это тоже не быстро.
Так что насладившись теплом живого огня разгорающейся печки, мы с Андреем и казахом Сашей — Иваныч отрядил его нам в помощь, направились к трубе из которой закачивали солярку.
Всю территорию бывшей автобазы можно условно разделить на три части: Первая, это где находились мы с палаткой и самолётом — здесь было что-то вроде хоз блока, вторая это ангары для машин и ремонтные мастерские, и третья часть — место для хранения гсм. Стоящие на бетонных блоках бочки давно опустели, что-то сгорело, что-то растащили, а вкопанную в землю цистерну как-то не заметили. Вот из неё мы и качали уцелевшее топливо.
Длинный металлический цилиндр с фильтром-сеткой на конце, просто опускался в трубу, фиксировался с помощью пары зацепов с болтами, и дополняясь сверху длинным рычагом, превращался в полноценный насос, с помощью которого выкачивалась драгоценная жидкость.
На заполнение одной бочки обычно уходило минут десять, работали по трое; один качал, а двое укатывали заполненную тару к самолёту.
У нас распределение тоже прошло подобным образом. Саша взялся за установку насоса, а мы пошли за оставленными у полосы бочками, и когда вернулись, он уже устанавливал рычаг на место.
Единственная неудобная в этой системе вещь — необходимость заливать в насос солярку, это как огородный качок, если воды на доливку нет, то и накачать ты ничего не сможешь.
— Подержишь? — кивая на присыпанную снежком канистру, попросил он, и подняв рычаг верхнее положение, дождался пока я заполню насос.
Дальше дело пошло быстрее, пока он накачивал первую бочку, мы с Андреем успели притащить остальные, и по мере наполнения откатывали полную тару к машине.
Последнюю затащили уже практически в полной темноте. Луны не было, небо заволокло тучами, помогал лишь тусклый свет от лампочки над дверью самолёта. Фонарики у нас имелись, но ими не пользовались дабы не привлекать лишнего внимания.
На улице ощутимо холодало, и надо было что-то решать с маслом: Либо сливать, а поутру греть и закачивать обратно, либо каждые три часа греть мотор.
— Ну что Андрюх, — спросил я товарища, — сольём, или как?
— Сам смотри. Тебе рулить. — поежился он, заставляя меня сделать то же самое — заразно наверное. — но я бы не рисковал, мало ли что...
