на английское судно…
Громов отмахнулся:
- Скорей уж – в Крым продадут!
- Ага, в Крым, как же! – раскрасневшаяся от спора супруга, похоже, вовсе не собиралась уступать мужу. – Это как же туда живой товар провести? Забыл? В окраинских землях – шведы, а Дон весь кипит от «воровских казаков» Булавина! В Крым… нет, не реально! А вот Санкт-Питер-бурх – рядом.
- А, похоже, ведь ты права… - Андрей задумался.
- И не «похоже», а точно права. Вот увидишь!
- По крайней мере, проверить эту версию надо… Корней!
- Да, господин полковник? – вбежал на зов писарь.
Громов почесал голову:
- Кто из посадских негоциантов торговлю морскую ведет? Скажем, с англичанами…
- Самые богатеи и ведут, - без раздумий отозвался Корней. – Самсоновы. Шпилькины… Архимандрит даже! Эти-то трое – точно, да, может, и другие, только у тех труба пониже, дым пожиже.
- Архимандрит, говоришь? Одна-ако!
- Он ведь только на словах аглицкую веру ругает, на самом-то деле денежные дела с англичанами крутит издавна. Однако… - писарь вдруг запнулся. – Однако, аглицких кораблей сейчас в Санкт-Питер-бурхе нет. Вообще никаких нет – шведы не пущают.
- Ага! - Андрей неожиданно показал супруге язык. – Ну, что ты на это скажешь? Зачем тогда сервенты, ежели их увести не на чем?
- Так-так и не на чем? – лукаво усмехнулась Бьянка. – Море большое.
- Так ведь война, шведы!
- И что с того, что война? Неглупые люди и во время войн свою коммерцию делают, еще лучше выходит.
Вообще-то, супруга была права – кому война, а кому мать родна, не зря ведь так говорится. Контрабанда, чего уж… Вот их-то и надобно ловить – контрабандистов.
- Вот что, Корней. Ты мне к завтрему списочек составь – кто на торгу медью торгует? Да непросто ломом, а крицами.
В уме и деловых качествах своего писаря полковник, в общем-то, никогда и не сомневался, вот и сейчас юноша не подвел, предоставил список уже к вечеру, тогда же и попросил малюю толику казенных денег, как понял Громов – на закупку контрольных образцов. Деньги Андрей выдал, как и просил Корней – три серебряных гривенника, вполне должно было хватить, впрочем, добросовестный канцелярский работник принес всю сдачу, скрупулезно, до самой последней полушки, отчитавшись, на что потратил.
Закупленные образцы писарь в тот же день отнес к эксперту – старому своем знакомому кузнецу с Романихи, означенный кузнец живо признал в покупках – всяких там браслетиках, колечках, лодках и прочем – истинную шведскую медь.
- Сказал, близ Упсалы-града такую медь в крицы выковывают, - дотошно пояснил Корней. – А те, кто ею торгует – на сами по себе, а на Алферия Самсонова работают.
- О, как! – довольно прищурился Громов. – На Самсонова, значит? Ну-ну… Что еще узнал? Узнал, узнал – по глазам вижу!
Писарь, не особо то и пряча торжествующую улыбку, доложил:
- Тот самый Ерофей Птицын – Самсонова человек, помните? – вокруг тех торговцев крутится, приглядывает.
- Постой, постой! – тут же вспомнил Андрей. – Говоришь - Птицын? Он же ведь и отроков уводил! А ну, Евсеева сюда, драгун… Впрочем, нет! Лучше Уварова Ивана кликни. Сами, без солдат, поглядим осторожненько. Где там сей господин Птицын живет?
Посадский человек Ерофей Птицын жил на самой окраине, у реки, занимая небольшую избенку с огородиком и выстроенной ближе к реке банькой, в которую частенько таскал веселых девок из ближайшего кружала, каковых – и кабаков, и девок - на посаде тихвинском, несмотря на показное благочестие, всегда было множество. Дело молодое, чего ж – Ерофею едва двадцать семь исполнилось, хоть и выглядел – из-за бороды и общей плешивости - куда как старше. Не красавец, одначе, с лица-то воды не пить, другой вопрос, что девки-то гулящие его не за красоту, за скупость не жаловали. Обнаглели совсем, змеищи паскудные! Ухх!!!
Сегодня Ерофей возвращался домой в настроении не то, чтобы очень уж плохом, а, вроде бы и в хорошем, но таком, что – хоть возьми да и вешайся. Хозяин - ах, большой человек, без слова которого на посаде тихвинском мало что делалось! – к которому Птицын явился, как всегда по пятницам, за небольшой, но верной деньгою, оказался явно не в духе, а когда приказчик обмолвился, что, дескать, присмотрел еще отроков, ненадобных никому шпыней, едва не ударил бедолагу ногою, да еще и рявкнул – пошел, мол, прочь, собачина худая! Спрашивается – что он, Ерофей Птицын, такого плохого господину своему сотворил? А ничего! Просто настроенье у хозяина нынче вот такое, пакостное. Что поделать - переждать надо!
Рассудив таким образом, Ерофей, для поднятия собственного духа, заглянул по пути в кабак, попросил у старого своего дружка Акулина Пагольского в долг гулящую девку. Акулин – хоть и в одной деревне выросли – сукой оказался той еще, в долг девок не дал, при этом еще и лыбился да обидно смеялся, мол, никто с тобой, Ерофейко, за так просто не ляжет…
- Ну, разве что Ешка рыжая с Шугозерья.
- Ешка? – Птицын даже обиделся. – И что мне все время эту ведьму суешь?
Пагольский в ответ заметил философично:
- Ведьма не ведьма, а в оном месте свербит – со всеми подряд и спит, корвища. И в долг, а иногда и так, забесплатно.
Вообще-то Ешку Евфросиньею звали, Ешка это уж так, прозвище – по слухам, жила она когда-то в большой семье на Кузьминском тракте, семейка была та еще, шалили на дорожках с кистеньками, купцов да постояльцев убивали, грабили, четверо братьев да старый дед, да еще Евфросинья – тогда сосем еще девчонка с ними. Потом дед на чью-то рогатину напоролся, а братья, с горя водкой упившись, сестрицу свою снасильничали все вчетвером, толокою, вот Ешка и сбежала от них в монастырь, но и там не удержалась, во грехи впав, на вольные хлеба, на посад, подалася, так и прижилась в корчме у Пагольского, Акулин ее не гнал – какой-никайо, а все ж девка доход приносила. Правда, далеко не всем нравилась, откровенно-то говоря – вообще никому. Рыжая, тощая, грудь –как у мальчика, подержатся не за что, тьфу! Вот только ежели в долг, или – по благорасположению Акулина – забесплатно... Дареному-то коню в зубы не смотрят… как и Ешке – на грудь или что там у ней заместо груди - ребра?
- Ну,
