же негативно оценивают наши перспективы?
- Столь же?.. Нет, майор, намного хуже. И Курцлебен, и Бройенштофф, и сам фельдмаршал уверены: Каталия разобьет нас наголову. Именно эту мысль они стараются донести его величеству, описывая теперешние трудности. Следует читать между строк: если даже разобщенные олландцы со своими сабельками создают нам проблемы, то против Лаэрты с гаубицами не стоит и соваться. Нынешний приказ фельдмаршала ставит последнюю точку в данном вопросе. Лишившись половины армии, я не захвачу Мершанцкое воеводство. А без него путь в Каталию закрыт.
Кляйн улыбнулся:
- Значит, все вышло, как вы и хотели.
- Виноват?.. Как я хотел?
- Ну, вы же считаете, что воевать с Каталией нельзя. Теперь войны не будет. Слава богу.
- Я так считаю?.. – Хофмайер приподнял бровь. – Я сказал лишь то, что будет тяжело. Но не говорил, что война не нужна. Я уверен: она необходима.
- Вот как?
- Техническое могущество Каталии растет с каждым годом. Сейчас они опережают, однако мы еще можем победить. Волчья стая одолеет одного льва, хотя и с потерями. Но лет через десять это будет битва льва против стаи тараканов! Нужно атаковать сейчас, пока имеются шансы.
Кляйн мысленно пожал себе руку: «Молодец, Вольф, разбираешься в людях!»
- Смею доложить, герр Хофмайер, что полностью разделяю ваши мысли.
- Отрадно слышать, но это вряд ли меняет что-либо. Приказ уже отдан, мою армию сократили вдвое.
- Ну, божьи пути неисповедимы… Скажите: как долго вы пробудете в Лацени?
- Административных дел хватит на неделю. Есть и личные… - генерал глянул в сторону спальни. – Полагал пробыть тут десять дней и вернуться на фронт через двадцать.
- А не найдется ли у вас дел, например, на пятнадцать дней, с тем, чтобы на фронт вернуться через двадцать пять?
Хофмайер озадачился:
- К чему вы ведете?
- Пути господа неисповедимы, как я и сказал…Сейчас из Лацени на фронт мчится курьер с приказом для половины вашей армии: выступить на юг. Но что произойдет, если по какой-либо причине он не доберется до места?
- Это по какой же?
- Мало ли… Собьется с дороги, попадет в лапы бандитов. Просто потеряет пакет, а затем уйдет в самоволку, чтобы не отвечать… Я понятия не имею, что может случиться. Но если вдруг курьер не доедет – вся ваша армия полным составом останется у Мершанца. Через три с лишним недели вы сами прибудете в расположение и увидите досадную ошибку, но…
В глазах генерала блеснули огоньки:
- …уже начнется осенняя распутица! Четыре дивизии не пройдут быстрым маршем по дорогам. Приказ фельдмаршала станет невыполним.
- И тогда вам просто придется взять Мершанц. Коли армия, волею Сеятеля, осталась при вас – не стоять же ей без дела.
- Верно, - кивнул Хофмайер. – Чертовски верно, как говорят любимые вами каталийцы. А у вас… с позволения спросить… есть основания думать, что курьер не доедет?
Кляйн пожал плечами:
- Откуда же мне знать! Все в руках божьих. Коль веруете в него, то понадейтесь на лучшее – и задержитесь в Лацени.
Затем коготь кайзера поблагодарил за угощение и встал из-за стола.
Генерал-лейтенант остановил его:
- Погодите. Вы не сказали своего мнения: что ждет нас в войне с болтунами?
- Будет жарко, - ответил Кляйн. – Однако, я полагаю…
Он непроизвольно коснулся кармана, в котором лежала записка со станции.
- …я полагаю, мы найдем путь к победе.
* * *
Следующим утром майор Кляйн наведался в привокзальную гостиницу. Фишмайстер с секретарем уже ждали его, собранные для путешествия. Йориксен был недоволен, как все деятельные люди в ситуации, когда их планы нарушаются.
- Сильной руки, Вольф. У нас проблема: поручик арестован. Без него не найти то место.
- Здравствуй, отец! Да, представляешь: только прибыли на станцию, вышли из вагона – а там жандармы. “Кто из вас поручик фон Дорт?” Он говорит: “Я, а в чем дело?” А сам весь побледнел и заикаться начал. “Вам было предписано оставаться в Хофштадте. Вы нарушили режим домашнего ареста”. Раз - его под белы рученьки и повели куда-то, а он кричит: “Это произвол! Вы не смеете! Боевого офицера!..” Да так жалобно, что все вокруг посочувствовали. Дамочки стали шептаться: “Бедненький, за что ж его... С виду совсем добрый... Куда его теперь? Неужели в арестантские роты?..” А я объяснил: “Если взяли, значит, за дело. Кого не надо, тех не берут”. Хотя сам тоже посочувствовал. Приятный он человек...
Отто болтал минут пять подряд и не сказал ровным счетом ничего полезного для собеседников. Вольф потрепал его по голове:
- Молодчина, хоть чему-то научился.
Йориксен сообразил:
- Так ты об этом знаешь? По твоей указке взяли поручика?
- По чьей же еще?
- Скажи на милость, как мы теперь найдем?..
- Все давно найдено, - подмигнул Вольф. – Ты написал мне с вопросом про этого фон Дорта, и я задумался: по какой же причине он обратился к фишмайстеру? Не связано ли это с его удивительной победой? Выехал на место, обыскал, обнаружил. Словом – выдвигаемся!
Вольф предпочел бы скакать верхом, но подстроился под старого друга. В темной карете особой службы они покинули Лацень и поехали на запад вдоль железнодорожных путей. Хотя все складывалось очень славно, Йориксен оставался раздражен – видимо тем, что его не предупредили. А Отто продолжал трепаться. О том, как подружился в пути с этим Дитрихом: он забавный и искренний, что на уме, то на языке. Все время мечтал, как станет полковником, а там и генералом... Исчерпав эту тему, Отто перешел к новостям столицы и живо, с шутками-прибаутками рассказал все, что уже печатали в газетах, причем не самых свежих.
Майор Кляйн не во всех отношениях гордился сыном. Отто был мал, когда Вольфа отправили служить в забытый богом Дунквальд. Несколько долгих лет мать сама воспитывала кроху и отчасти испортила, привив сострадательность, нелюбовь к муштре и грезы о чудесах из шёнбрунов. Но одним качеством Отто неизменно радовал отца: контролем за речью. Болтовня сына создавала обманчивый образ добродушного дурачка и никогда не содержала ничего секретного.
- Поручик так и не понял, кто ты? – уточнил Вольф.
- Обижаешь, отец!
Скоротав разговорами путь, они добрались до искомого полустанка с угольным складом и цистернами воды. Вольф приказал кучеру с охраной остаться у складов, а дальше повел спутников пешком. Обогнули холм, на лысой макушке которого уже не
