красными крестами на груди они двигались бесшумно и строго, держа какие-то подносы, полотенца, одеяла. Толпа расступалась перед ними с боязливым уважением.
Совсем иначе вели себя санитары — дюжие мужики с красными, часто помятыми с похмелья лицами, одетые в грязные фартуки. Эти перли напролом.
— Куды прешь! Ноги подбери! — рявкали они на зазевавшихся родственников.
— Нам туда, в конец крыла, — шепнул мне Зембицкий, поправляя пенсне и напуская на себя важный вид. — Держитесь рядом и делайте умное лицо. Помните: вы — мой ассистент.
В конец коридора пройти не давала массивная решетчатая перегородка от пола до потолка. За ней виднелись две двери, густо обитые железом. Это и было арестантское отделение — место для тех, кого лечили только для того, чтобы потом отправить на каторгу, в острог или в лучшем случае в деревню по месту жительства.
Прямо за решеткой, внутри закрытого периметра, на венском стуле сидел городовой. Мундир расстегнут, фуражка на колене, лицо скучающее.
— Вы куда, господа? Не положено! — не вставая лениво протянул он.
— Мы по медицинской части, любезнейший. — Зембицкий подошел к решетке вплотную и многозначительно приподнял свой пухлый лекарский саквояж. — Доктор Зембицкий. Яков Алексеевич в курсе. Операция у подследственного.
Он просунул руку сквозь прутья. В пальцах доктора что-то бумажно хрустнуло.
Городовой, мгновенно подобравшись, перехватил пропуск. Лицо его сразу приобрело выражение служебного рвения.
— А как же-с… Предупреждали-с… Проходите, ваше благородие.
Он тяжело поднялся, звякнув шпорами, загремел ключами и распахнул решетчатую дверь.
— Вторая палата, — буркнул он, пропуская нас. — Только вы там поаккуратнее. Смрад там — хоть топор вешай.
Палату мы нашли быстро. Страж не соврал: внутри нас встретил тяжелый, сладковатый запах гноя и давно не менянного постельного белья. Комната оказалась небольшой, с низким сводчатым потолком. Окна, забранные частой решеткой-намордником, едва пропускали серый уличный свет. Вдоль стен стояли четыре железные койки. Две пустовали, на одной, отвернувшись к стене, лежал кто-то неподвижный, укрытый серым одеялом.
На четвертой, у самого входа, был Рябой.
Я едва узнал его.
Куда делся тот бык? Передо мной предстал страшно изможденный человек. Глаза запали, скулы торчали. Губы потрескались и были обметаны запекшейся коркой. Лицо его, покрытое жесткой многодневной щетиной, стало землисто-желтым, нос заострился. Дышал он часто, поверхностно, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он и так был не красавцем из-за оспин по всему лицу, а сейчас уж тем более.
Мы подошли. Рябой с трудом разлепил веки. В его мутном взгляде не было узнавания, только боль и бесконечная усталость.
— Ну, голубчик, — бодро, даже слишком громко для этого склепа произнес Зембицкий, ставя саквояж на табурет. — Повезло вам. Живучий вы, черт возьми.
Больной скосил глаза, пытаясь сфокусироваться на докторе.
— Я буду делать вам операцию, — продолжил врач, закатывая рукава и проверяя пульс на здоровенном, корявом запястье больного. — Сейчас подготовят перевязочную, вас туда отнесут. Я разрежу, откачаю гной из брюшины, промою. Больно не будет — я применю наркоз. Вам сразу станет легче.
Рябой, казалось, не слушал. Он лишь едва заметно, тяжело качнул головой из стороны в сторону. В этом жесте было столько безнадеги, что мне стало жутко. Он уже был сломлен: мысленно попрощался с жизнью и теперь просто ждал конца, а мы лезли к нему.
— Не спорить! — строго сказал доктор. — Операция — единственное ваше спасение.
Он повернулся ко мне.
— Арсений, побудьте с ним. Я пойду распоряжусь насчет операционной и найду санитаров, чтобы перенесли. А то, если не уследить, местные коновалы его по дороге растрясут так, что и резать не придется.
И, подхватив саквояж, Зембицкий быстрым шагом вышел из палаты. Я остался, можно сказать, один на один с Рябым, в тишине, нарушаемой только его сиплым, булькающим дыханием.
Придвинул шаткий табурет и сел у самого изголовья. Близко — так, чтобы мой шепот смог расслышать только Рябой. Приблизив свое лицо, почувствовал, как от него, как от раскаленной печки, веяло жаром.
— Пить… — едва слышно шевельнулись потрескавшиеся губы. — Воды…
— Воды нельзя, браток. Терпи, — тихо ответил я, наклоняясь к самому его уху.
Рябой с трудом сфокусировал взгляд. Он явно не узнавал меня, а может, бред уже начал путать мысли.
— Ты кто?.. — прохрипел он, пытаясь отодвинуться, но сил хватило только дернуть плечом. — Легавый?..
— Свои, — успокаивающе произнес я, понизив голос до доверительного шепота. — Тихо, Гриня. Я от Пелагеи. Марухи твоей.
Это имя сработало лучше нашатыря. Глаз Рябого расширился, в нем мелькнуло осмысленное выражение.
— Палашка?.. — выдохнул он, и лицо его на мгновение разгладилось.
— Она самая. Просила тебе помочь. Места себе не находит, плачет, убивается. Говорит: «Спаси его, Сеня, Христа ради, он же там один пропадает, никому не нужный».
Я наклонился еще ближе, ввинчивая слова в его затуманенный мозг:
— Козырь-то тебя списал, Рябой. Забыл, как дырявый сапог. Банда его, считай, кончилась. Череп мертв, Фикса мертв, еще двое — тоже. Да ему, чай, и плевать. Ему что ты, что Фикса — мясо. Новое найдет. Доктор говорит — ни одна душа за эти дни не спросила, жив ты или нет. Бросили тебя, как собаку в канаве. А вот баба твоя — помнит, бегала к Козырю, просила за тебя, в ногах валялась. А он лишь рассмеялся. Да сказал, пущай подыхает.
Лицо бандита исказилось страшной гримасой. Желваки на впалых щеках заходили ходуном.
— Иван Дмитрич… — просипел он, и в голосе звякнула свинцовая обида. — Значит, бросил… Сука…
— Бог ему судья, — жестко сказал я, не давая ему уйти в себя. — Слушай меня внимательно. Я вот доктору тридцать рублей сейчас отдал. Это все, что у меня было, и все, что Пелагея наскребла. Операцию тебе сделают, гной выпустят. Жить будешь. Пока.
Рябой слабо кивнул, по щеке, оставляя грязную дорожку в щетине, скатилась слеза.
— Спасибо, брат… Век помнить буду…
— Погоди благодарить. — Я покачал головой. — Операция — это полдела. Ты где лежишь, видишь? Арестантское. Решетки, охрана. Как оклемаешься — тебя в кандалы и на этап. Или на виселицу, если Козыревы делишки на тебя повесят. Сам знаешь, у нас это любят. А я пустой. Денег больше нет.
В глазах Рябого снова вспыхнул страх. Он понимал расклад лучше меня.
— Вытаскивать тебя надо отсюда, Гриша. Пока дело не завели, пока ты больной. Выкупать
