слава? — насторожился Васян, который, несмотря на свои габариты, был суеверен.
— Да, говорят, призраков видели. Местные туда без надобности не ходят, особенно к вечеру. А полиция и подавно — там за оградкой сразу болотина начинается.
— Покойнички, говоришь? — Я усмехнулся. — Это нам подходит. Покойники — народ смирный, заявлений не пишут, околоточному не жалуются. А живых мы отпугнем.
— Пойдет. — Я хлопнул ладонью. — Митрофаньевское. Вот только надо будет раздобыть патронов, а то у нас на пару раз бахнуть.
Я посмотрел на своих парней. В их глазах читалась тревога, но и решимость. Они верили мне. И я не имел права облажаться.
— Спица, теперь ты, рассказывай, что там по нашей дорогой Амалии? — спросил я.
— Амалия, окна вставила. Там, где большое было. Раму на несколько поставила, — выдал серьезно Спица.
— Навестим, — улыбнулся я. — Ты рассказывай, что узнал-то.
— Я по Невскому прошелся, по Садовой, в Пассаж заглянул… с парнями поговорил знакомыми, кто чего слышал. Вот магазин часов и бронзы «Фридрихс и К°», на Невском, сорок четыре. Хозяин — немец, Карл Фридрихс. Думаешь, приличное заведение? Хрен там. Мишка, ученик тамошний, говорит, у немца гроссбух штрафов есть. Опоздал на минуту — гривенник. Чихнул при клиенте — полтинник. Тряпку уронил — рубль!
— И что в итоге? — нахмурился я.
— А то. Пацаны пашут по четырнадцать часов, а в конце месяца еще и должны остаются! Он их в долговой яме держит, не выпускает, грозит полицией. Хуже холопов, Сеня.
— Известное дело — немец! — с неприязнью процедил Кот.
— Дальше.
— Салон шляпок «Мадам Ренуар», Большая Морская. Хозяйка — Жулькова, но строит из себя француженку. Мадам, если шов не нравится, булавки девкам в ладони втыкает. Или деревянным аршином по пальцам лупит. Говорит: «Руки должны быть прямыми, а если кривые — я их выпрямлю».
— Хорошая мадам, навестим. Что еще?
— Кондитерская «Жорж Борман», Невский, 21. Там управляющий — зверь. Каждый вечер мальчиков-разносчиков в холодном коридоре догола раздевает. Обыскивает. В рот лезет, уши смотрит — не украл ли конфетку. А кормят чуть ли не помоями прокисшими.
— Охрененно. Что еще?
— «Братья Корниловы», фарфор в Гостином. Купец-старовер. На людях крестится, а по субботам в подсобке воспитательные порки устраивает. Розгами! Чтоб бесы не смущали. Парни потом на спине спать не могут.
— Святоша, значит… — процедил я. — Люблю таких. На бабки ставить.
— А вот тут вообще мрак. Оптика «Окулус» на Гороховой. Исаак Розенберг. Заставляет учеников в подвале линзы полировать какой-то дрянью. У пацанов зубы шатаются, волосы лезут, кровью харкают. Как заболел — на улицу.
— Травят их, что ли? — поразился Упырь. — Вот сволочи!
— «Депо Крымских Вин», Литейный, — продолжал Спица, входя в раж. — Хозяин — отставной штабс-капитан. Зарплату выдает водкой! Мальцы к пятнадцати годам спиваются. Кто не пьет — того бьет смертным боем за неуважение к офицеру.
Парни тут же зашумели, высказываясь по поводу повадок «вашблагородия». Цыкнув на них, я попросил Спицу продолжать.
— Аптека «Санитас», Владимирский. Владеет ею некий Штольц. Лекарства мелом бодяжит, в касторку масло ламповое льет. А пацанов пугает: кто проболтается — отравит. Дети там парами эфира дышат, ходят как чумные.
— Надо обходить это заведение стороной. А то купим паленый лауданум, потом костей не соберем! — заметил я. — Что еще?
— Меховой салон «Сибирский Медведь» на Садовой. Купец Собакин. Народ спит в подвале, прямо под шубами. Топить печь нельзя — моль заведется. Парни в ледяном сыром подвале спят, половина уже кровью кашляет, чахотка. А над головой — соболя на тысячи рублей висят.
Спица захлопнул тетрадь, но тут же открыл снова.
— И вот еще… Самое поганое. Игрушки «Детская Потеха» в Пассаже. Толстяк там, с виду добрый. А сам… любит мальчиков зажимать в подсобке. Щупает, лезет… Ну, ты понял.
В сарае повисла тяжелая тишина.
— Сеня, — тихо сказал Спица, глядя мне в глаза. — Там у каждого за душой столько дерьма, что просто разбить им стекла — это еще по-божески. Они ж жилы тянут. Я как послушал, так у самого руки зачесались. Это нелюди.
Встав, я прошелся по сараю. Люблю обдумывать сложные вопросы на ногах. Говорят, Петр Великий тоже так делал. И Сталин.
— Ты прав, Спица. Это нелюди. — Остановившись, обвел всех взглядом. — Значит так. Раз эти барыги забыли, что такое божеский закон и совесть, будем учить их на самом понятном им языке. Заставим платить.
— А если не заплатят? — Спица хищно прищурился. — Как Амалия?
— Тогда, — я усмехнулся, и улыбка эта вышла недоброй, — мы устроим им казни египетские. Для начала — побьем витрины. А с любителем мальчиков у нас будет отдельный разговор. Очень интимный.
Тут я вспомнил, что литеры и чернила остались на чердаке.
— Я сейчас, ждите.
Выйдя из сарая, обогнув здание приюта, я свернул в узкий темный проулок к черному ходу, откуда мы всегда поднимались на чердак. Там, на массивной дверью, тускло поблескивая свежей смазкой, уже висел тяжелый глуховский замок, который я вручил Ипатычу. Старик не подвел: дужка сидела плотно, петли прикручены на совесть, дерево вокруг обито железом. Теперь, чтобы зайти сюда без ключа, нужен был лом. Надежно. Надеюсь только, что полный комплект ключей от глуховских замков есть лишь у меня!
Отомкнув дверь, я скользнул внутрь и быстро взлетел на чердак. Не теряя времени, направился к углу, где были наши манатки, и, пошарив по мешкам, вытащил бумагу и мешочек с чернилами и литерами. Сгреб все это добро и поспешил обратно.
Вернувшись в сарай, я сгрузил добычу на бочку. Мешочек звякнул глухо, тяжело — свинец есть свинец.
Я высыпал содержимое на доски.
— Ну что, Спица, — кивнул я на рассыпанный шрифт. — Справишься? Напишешь письма?
— Обижаешь, Сень, — фыркнул Спица, запуская пальцы в кучу литер. — Чай, не лаптем щи хлебаем.
И тут же принялся за работу с деловитым видом, высунув от усердия кончик языка, начал быстро выбирать буквы и укладывать их в зажим, защелкивая фиксатор.
Кот и Васян с интересом склонились над ним, наблюдая за работой. Даже Упырь перестал баюкать больную руку и вытянул шею.
Спица макнул набранный штамп в чернила, прицелился и с размаху припечатал его.
— Готово! Принимай работу! — гордо объявил он.
