надо, охрану мазать или выкрасть под видом покойника. А это, брат, деньжищи огромные. Сотня рублей, а то и больше.
Я развел руками, показывая пустые ладони.
— У Пелагеи ни гроша. У меня — последние ушли на доктора. Так что… Выходит, зря я тебя резать заставляю. Все одно каторга тебе светит.
Рябой задышал чаще, захлебываясь воздухом. Ненависть пробудила в нем желание жить. Он явно понял расклад: спасение рядом, вот оно, но упирается в проклятые бумажки.
— Слышь, браток… Не бросай… — Он попытался схватить меня за рукав горячими, липкими пальцами. — Есть деньга… Есть!
— Откуда у тебя деньги? Ты ж гол как сокол.
— Не у меня… — Глаза его лихорадочно блестели злобой. — У Ивана Дмитрича… У Козыря… Паутина наша… Он никому не дает…
— И что толку? Козырь не даст. Я ж сказал, списали тебя. Все!
— Забери! — выдохнул Рябой, приподнимаясь на локтях от напряжения. — Забери их, выпотроши суку эту! Там много… Золото, камни… Хватит, чтобы меня выкупить! И тебе хватит! Только вытащи меня!
— Где искать? — коротко спросил я. — Только точно. Времени нет.
— На Малой Итальянской… — зашептал он, глотая слова, косясь на соседа-старика, но тот лишь хрипел во сне. — Он там у бабы своей прячет и сам часто бывает, у Марфы… Второй дом с угла, как от Литейного идти… Серый такой, с эркером.
— Приметы?
— Напротив лавка скобяная… И магазин «Хранение зимнего платья»… вывеска там приметная — медведь на задних лапах стоит, чучело.
— Второй с угла, напротив медведя, — повторил я, врезая адрес в память.
— Да… Квартира на третьем этаже, окна во двор… У Марфы той, паскуды фильдекосовой… В сундуке он держит… Я один знаю, больше никто… Под тряпками… Забери все, парень! Все до копейки! Пусть знает, гнида, как своих бросать!
— Добро, — кивнул я. — Если все так, как говоришь, вытащу. Слово даю.
В этот момент массивная дверь с лязгом распахнулась. На пороге возник Зембицкий. Он уже успел переодеться: поверх сюртука был грубый прорезиненный фартук, забрызганный чем-то бурым, рукава рубашки закатаны по локоть, обнажая волосатые руки. За ним маячили двое дюжих санитаров с носилками.
— Ну-с, закончили исповедь? — деловито, без лишних сантиментов спросил доктор, натягивая рукавицы. — Пора. Берите его! Живо, но аккуратно, чтоб не растрясти!
Санитары, подошли к койке. Рябой дернулся, испуганно глядя на меня.
— Идемте, Арсений, — бросил мне Зембицкий, не оборачиваясь. — Будете держать лампу. И смотреть.
— Держись. Все будет путем.
Санитары перевалили его на носилки, как мешок с костями, и понесли к выходу.
Операционная встретила нас шипением газовых рожков и таким густым запахом эфира, что голова пошла кругом с первого вдоха. Это было мрачное помещение с кафельным полом, местами выщербленным, и большим столом, обитым цинком, с желобами для стока жидкостей. С первого взгляда было понятно: ни один квадратный дюйм этого помещения не является стерильным. Как выживают здесь оперированные больные — оставалось загадкой.
На лицо Рябого наложили проволочную маску, туго обтянутую слоями марли. Фельдшер, не торопясь, начал капать на ткань эфир из склянки с прорезанной пробкой. Едкий, приторно-сладкий запах тут же ударил в нос, обжигая горло и вызывая мучительный кашель. Когда Рябой, ошалев от удушья, начал хрипеть и биться, пытаясь сорвать с себя эту «удавку», санитары навалились и споро прикрутили его широкими кожаными ремнями к столу. На случай, если наркоз окажется неглубоким и в бреду тело рванется в болевом шоке.
Через несколько минут Рябой захрапел. Доктор приподнял ему веко, уколол скальпелем мочку уха. Одобрительно кивнул — наркоз сработал как надо.
— Свет, Арсений! — рявкнул Зембицкий. — Держите лампу выше и подальше от маски. Помните — пары эфира могут взорваться! И не трясите, ради бога!
Я тут же поднял тяжелую керосиновую лампу с рефлектором, направляя луч на желтый, впалый живот Рябого.
Хирург работал быстро, жестко, без лишних движений. Скальпель рассек кожу, как переспелый фрукт. Брызнула темная, почти черная венозная кровь. Я сглотнул подступивший к горлу ком, стараясь дышать через раз. Конечно, мне много раз приходилось видеть кровь. Но одно дело, когда в бою бурлит адреналин, и совсем другое — вот так вот лежать под ножом.
— Зажим! — коротко бросил доктор ассистирующему фельдшеру.
Пока руки мои, занемевшие от напряжения, держали свет, мысли, как ни странно, текли ясно и холодно. Рябой сдал Козыря. Малая Итальянская, квартира любовницы. Там он один, без своей своры головорезов. Там он уязвим.
«Брать его надо там, — думал я, глядя, как Зембицкий расширяет рану. — Тихо зайти, прижать к ногтю. Деньги забрать — это само собой. Пригодится. Мне нужнее, чем этому упырю. Особенно если он будет мертв».
Доктор тем временем добрался до брюшины. Сделал надрез — и в таз, подставленный санитаром, хлынула мутная, зловонная жижа. Запах гноя перебил даже эфир. Зембицкий поморщился, но продолжил чистить, устанавливая резиновую трубку-дренаж.
— Смотрите, чтобы он не посинел, — торопливо бросил мне Иван Каземирович. — И, если его будет рвать, подставляйте таз.
Я кивнул, продолжая размышлять о своем.
«А что с самим Козырем делать? — Мысль билась в голове в такт звяканью инструментов. — Кончить его? Тогда банда рассыплется. Начнется грызня за власть, передел, Лиговка кровью умоется. Может, и еще кто объявится и займет его место. А мне это надо?»
Я посмотрел на Рябого. Он дышал тяжело, но ровно. Выживет. И он мне обязан.
«А может, не рушить? — мелькнула дерзкая, шальная мысль. — Может, наоборот, подмять? Козырь — фигура дутая. Если я его уберу красиво, да еще и возьму кассу да людей подкормлю… Стать главой шайки? Иметь свой силовой блок для охраны приюта и мастерских? В этом времени без кулаков бизнес не построишь…»
— Готово! — Голос Зембицкого вырвал меня из раздумий. — Шьем.
Игла замелькала в его руках, стягивая края раны грубыми, надежными стежками.
— Уносите! — Доктор стянул окровавленные перчатки, бросая их в таз с хлоркой. — Я сделал все, что мог. Гной убрал. Теперь все зависит от силы его сердца. Если ночь переживет — выкарабкается.
Рябого, все еще бессознательного, переложили на каталку и увезли. Зембицкий подошел к умывальнику, долго и тщательно намыливая руки.
— Вы молодец, Арсений, — бросил он мне через зеркало. — Другой бы на вашем месте в обморок хлопнулся. Крепкие у вас
